Передоз невниманием

Полночь в квартире Даниэля Ломбарди пахла как преддверие ада: смесью пережаренного табака, дешевого энергетика, пролитого на ковер, и того самого острого, химического запаха, который всегда сопровождает сомнительные развлечения. В гостиной горела только одна тусклая лампа под потолком, кидая длинные, уродливые тени на стены, обклеенные какими-то старыми плакатами и сорванными афишами. Даниэль, развалившись в кресле, которое явно знало лучшие времена, лениво крутил в руках пустую бутылку из-под виски. Его взгляд был расфокусирован, а на губах блуждала та самая ухмылка, за которую Эдуард Янович мечтал его придушить еще в начале сентября. — Блядь, Нугзар, ты реально это сейчас сделаешь? — прохрипел Даниэль, потирая лицо ладонью. — Ты же сдохнешь, нахуй, и мне потом твой труп из хаты выносить. А у меня, сука, завтра тренировка. Нугзар Гибадуллин, сидевший на корточках перед низким журнальным столиком, даже не обернулся. Его руки мелко дрожали, но в глазах горел тот нездоровый азарт, который обычно приводит либо в реанимацию, либо в спецприемник. На зеркальной поверхности стола, прямо между кучей пустых банок и окурков, белела дорожка. — Да ебал я твою тренировку, Даня, — огрызнулся Нугзар, шмыгая носом. — И Переца твоего ебал, и весь этот ебаный лицей. Я чувствую, что мне надо... ну, ты понял. Передоз невниманием, сука, лечится только радикально. Миша Тимофеев стоял у окна, отодвинув грязную тюль. Он курил ту самую «карамельную» сигарету, которую сегодня утром светил перед Лазаревой. Сладкий дым мешался с тяжелой атмосферой квартиры, создавая какой-то тошнотворный коктейль. — Оставь его, Даня, — бросил Миша, не оборачиваясь. — Этот долбоёб всегда ищет, как бы побыстрее самоликвидироваться. Нугзар, если у тебя сердце встанет, я тебе честно говорю — я вызову не скорую, а мусоров, чтобы они тебя прямо так, в соплях, и забрали. Заебал ты этот цирк устраивать. — Пошел ты нахуй, Тимоха! — Нугзар резко вдохнул, припав к столу. В комнате на мгновение повисла тишина, нарушаемая только его тяжелым дыханием. Булат Мухаметов, который до этого дремал на диване, накрыв голову подушкой, подскочил, испуганно озираясь. — Чё, блядь, уже облава? — пробормотал Булат, вытирая слюну с подбородка. — Я говорил, сука, надо было дверь на все засовы закрывать. — Спи, дебил, — огрызнулась Влада Ламина, сидевшая в углу и сосредоточенно красившая ногти в черный цвет. — Никакой облавы нет. Просто Нугзар окончательно ебанулся. Миша, дай сигарету, у меня закончились, а идти в магазин мне впадлу, там дождь ебаный начался. Миша молча протянул ей пачку. Влада ловко вытянула одну, прикурила и глубоко затянулась. — М-м, карамель... — промурлыкала она. — Тимоха, ты как маленькая девочка, честное слово. Чё за вкус? Где твой суровый «Винстон»? — Где надо, там и «Винстон», — буркнул Миша. — А это... это так, для разнообразия. Он всё еще думал о Наташе. О том, как она смотрела на эту пачку. Как она просила сигарету. В его голове никак не укладывалось, что «святая» Лазарева, лучшая ученица Финансова, может вообще интересоваться чем-то подобным. Это было как увидеть монашку в стриптиз-баре — неправильно, дико и пиздец как притягательно. — Слышьте, а прикиньте, если бы Финансов нас сейчас увидел, — Даниэль заржал, откинув голову на спинку кресла. — Дед бы инфаркт словил прямо на пороге. «О, мои золотые дети, о, элита страны!» А тут Нугзар носом соль со стола соскребает, как пылесос ебаный. — Да Финансов в свои восемьдесят уже сам, небось, на чем-то потяжелее сидит, чтобы вообще просыпаться каждое утро, — вставил Булат, потягиваясь. — Вы видели, как у него руки трясутся, когда он журнал открывает? Это нихуя не старость, это ломка, пацаны. — Заткнитесь вы про школу, — Миша раздраженно выбросил бычок в пустую банку из-под колы. — У нас выходной, а вы всё про этих уродов треплете. В этот момент тишину ночного подъезда, пробивавшуюся сквозь тонкую дверь, нарушил звук. Это не был шум лифта или крики соседей. Это был четкий, ритмичный стук в дверь. В квартире мгновенно стало тихо. Нугзар, который только что пытался встать, замер в нелепой позе, глядя на дверь расширенными зрачками. — Пиздец, — прошептал Булат. — Мусора. — Да какие мусора в час ночи, дебил? — Даниэль вскочил с кресла, мгновенно протрезвев. — Соседи бы сначала орать начали. — А если это Перец? — Влада быстро спрятала пачку сигарет под подушку. — Он же говорил, что проверит, как мы «готовимся к контрольной». — Перец спит уже давно, обняв бутылку водки и учебник истории, — Миша сделал знак всем заткнуться. Он медленно подошел к двери и приник к глазку. В коридоре было темно, горела только одна слабая лампочка на этаж выше, но того, кто стоял на пороге, было видно отчетливо. Миша отпрянул от двери, будто его ударило током. — Блядь. — Чё там? — Даниэль подошел сзади, сжимая в руке пустую бутылку на всякий случай. — ОМОН? Коллекторы? — Хуже, — Миша обернулся к компании, и на его лице было выражение абсолютного охерения. — Там Лазарева. В комнате повисла такая тишина, что было слышно, как Нугзар скребет ногтем по столу. — Кто? — переспросила Влада, округлив глаза. — Наташа? Отличница? Она чё, адрес перепутала или реально решила с крыши спрыгнуть? — Я ебу? — Миша снова посмотрел в глазок. — Стоит, сука, в своем пальтишке, как на линейке. Одна. Стук повторился. Более настойчивый. — Открывай, Тимоха, — Даниэль ухмыльнулся, потирая руки. — Это будет эпично. Если она пришла нас лечить, я ей лично эту соль в чай насыплю. Миша помедлил секунду, выругался под нос и резко дернул замок. Дверь распахнулась, впуская в прокуренную, вонючую прихожую струю холодного ночного воздуха и аромат дорогого парфюма — тонкий, цветочный и совершенно неуместный в этом вертепе. Наталья Лазарева стояла на пороге, бледная, с плотно сжатыми губами. Её взгляд метался по прихожей, задерживаясь на разбросанной обуви и куртках. — Ты... ты че тут забыла, Лазарева? — Миша загородил собой проход, хотя это было бессмысленно. — Время видела? Тебя мамочка с папочкой не потеряли? Наташа подняла на него глаза. В них не было страха. Там было то самое жгучее, болезненное любопытство, которое она пыталась скрыть весь день в лицее. — Я пришла посмотреть, — тихо сказала она. — Посмотреть на что? На то, как мы деградируем? — Даниэль высунулся из-за плеча Миши, скалясь в улыбке. — Заходи, Наташенька, не стесняйся. У нас тут как раз антракт в театре абсурда. Нугзар, убери со стола... а, ладно, не убирай, пусть видит всю красоту. Миша нехотя отошел в сторону. Наташа нерешительно шагнула внутрь. Она прошла в гостиную, и её лицо на мгновение исказилось от запаха. Она увидела Нугзара, который сидел на полу и пытался сфокусировать на ней взгляд, увидела Владу с её черными ногтями, Булата, который забился в угол дивана. — Охуеть можно, — прокомментировала Влада, выпуская облако дыма. — Элита пожаловала. Чё, Наташ, Финансов не договорил на лекции? Решила на практике закрепить? Наташа проигнорировала её. Она подошла к столу, на котором всё еще белел порошок. — Это что? — спросила она, указывая пальцем на «дорожку». — Это соль, детка, — Нугзар хрипло рассмеялся. — Хочешь? Помогает забыть, что ты учишься в этом ебаном гадюшнике под названием лицей. — Нугзар, завали ебало! — рявкнул Миша. Он подошел к Наташе и взял её за локоть. — Слушай сюда, Лазарева. Ты сейчас разворачиваешься и уебываешь отсюда так быстро, как только можешь. Это не твои игры. Ты не понимаешь, во что вляпалась. — Я понимаю больше, чем ты думаешь, Тимофеев, — она резко вырвала руку. — Вы все так кичитесь своей свободой, своим «поебать на всё». Мне просто было интересно — ради чего? Ради вот этого запаха помойки и порошка на столе? — Ради того, чтобы не быть как ты! — выкрикнул Даниэль, запрыгивая на стол рядом с порошком. — Чтобы не лизать задницу Финансову и не делать вид, что мы счастливы, изучая макроэкономику в девять утра! Мы живем, Наташа. Хуёво, грязно, по-уродски, но живем. А ты — ты просто декорация. Наташа обвела комнату взглядом. Её взгляд остановился на пачке «Marlboro» с карамелью, лежащей на диване. Она подошла, взяла её и вытащила одну сигарету. — Эй, это мои! — вякнула Влада. Наташа посмотрела на Мишу. — У тебя есть зажигалка? Миша смотрел на неё, как на привидение. Его мир, где всё было четко поделено на «своих» и «этих правильных уродов», трещал по швам. — Ты серьезно? — спросил он, и в его голосе впервые за вечер не было мата. — Дай. Огня. Миша молча достал из кармана зажигалку и чиркнул колесиком. Огонек осветил лицо Наташи — решительное и одновременно испуганное. Она прикурила, неловко, как ребенок, и сделала первую затяжку. Тишина в квартире стала абсолютной. 10 «Б» класс наблюдал за тем, как их главный антагонист, символ всего, что они ненавидели, вдыхает сладковатый дым. Наташа закашлялась. Её лицо покраснело, слезы выступили на глазах, но она не выбросила сигарету. — Горько, — прохрипела она, вытирая рот тыльной стороной ладони. — И карамель... она почти не чувствуется. Только жженая бумага. — Ну так а ты чё хотела, — Миша отобрал у неё сигарету и сам затянулся. — Это тебе не конфеты в школьном буфете. Это жизнь, Наташа. Она горькая и пахнет гарью. — Зато теперь я знаю, — она посмотрела на него в упор. — Я знаю, чем вы пахнете на самом деле. — И чем же? — Даниэль спрыгнул со стола, подходя ближе. — Одиночеством, — тихо ответила Наташа. — Вы все так громко орете и материтесь, потому что боитесь, что если замолчите хоть на минуту, вас никто не заметит. Передоз невниманием. Вы сами это придумали? Нугзар на полу вдруг всхлипнул, а потом снова рассмеялся, закрыв лицо руками. — Блядь... Даниэль, она нас раскусила. Сука, отличница видит нас насквозь. Пиздец. Миша чувствовал, как внутри него закипает какая-то непонятная ярость, смешанная с восхищением. Эта девчонка пришла в их логово, затянулась их «ядом» и выдала им правду, которую они сами себе боялись признать. — Пошла вон, Лазарева, — негромко сказал Миша, указывая на дверь. — Уходи, пока мы еще добрые. Иди в свой чистый мир, к своему Финансову и своей Антонине. Забудь этот адрес. Наташа кивнула. Она выглядела так, будто только что пробежала марафон. Она развернулась и пошла к выходу, но у самой двери остановилась. — Миша, — позвала она, не оборачиваясь. — Чё еще, блядь? — Завтра в лицее... не забудь почистить кофту. От тебя несет этой квартирой так, что даже Перец не выдержит. Дверь закрылась. — Пиздец, — выдохнул Булат через минуту. — Это чё вообще было? Галлюцинация? Нугзар, ты чё мне в чай подсыпал? — Это была реальность, Булатик, — Даниэль подошел к столу и одним движением смахнул остатки соли на пол. — Реальность, которая нам только что плюнула в рожу. Миша снова подошел к окну. Он видел, как маленькая фигурка в светлом пальто вышла из подъезда и быстро пошла в сторону остановки. Дождь усилился, размывая её силуэт. — Она вернется, — уверенно сказала Влада, закуривая новую сигарету. — Такие, как она, если один раз попробуют грязь на вкус, уже не могут остановиться. Им становится мало своего стерильного воздуха. — Заткнись, Ламина, — бросил Миша, провожая взглядом Наташу. Он знал, что Влада права. Но он также знал, что с этого момента всё изменится. 10 «Б» перестал быть закрытым клубом для отверженных. Граница была нарушена. И этот «передоз невниманием» теперь стал общей болезнью двух классов, которые никогда не должны были пересекаться. — Ну чё, пацаны, — Нугзар поднялся на ноги, пошатываясь. — Погнали еще по одной? У меня там в куртке еще че-то было... — Нет, — отрезал Миша, застегивая куртку. — Всё, расходимся. На сегодня пиздеца хватит. Ночь продолжалась, но вкус карамели на губах Миши теперь казался ему еще более горьким, чем раньше. Он понимал, что завтра утром в лицее он не сможет смотреть на Лазареву так, как смотрел раньше. И это пугало его больше, чем любая облава мусоров.