Передоз невниманием

Серый рассвет робко заглядывал в окно Натальи Лазаревой, подсвечивая пылинки, танцующие над раскрытым томиком Достоевского. Но мысли Наташи были далеки от Раскольникова. В её голове, словно старая кинопленка, прокручивались кадры из далекого прошлого — кадры, которые она хранила в самом потаенном уголке памяти. Она отчетливо помнила тот день в детском саду «Солнышко». Ей было пять лет, на ней было розовое платье с рюшами, а в руках она сжимала пластмассовую лейку. В песочнице сидели двое мальчишек. Один — чернявый, шумный, вечно размахивающий руками — Даня Ломбарди. Второй — чуть потише, с серьезным, не по годам вдумчивым взглядом — Миша Тимофеев. Уже тогда они были не разлей вода. Если Даня падал и разбивал коленку, Миша первым бежал к медсестре, даже если сам в этот момент стоял с разбитым носом. Если Миша отказывался есть манную кашу с комочками, Даня незаметно перекладывал её в свою тарелку и давился, но не давал другу получить нагоняй от воспитательницы. Наташа тогда подошла к ним, желая влиться в их компанию. Она протянула Мише свою лейку, надеясь на ответную улыбку. Но Миша лишь мельком взглянул на неё и снова повернулся к Дане, который в этот момент строил «неприступную крепость». — Нахуй твою лейку, Наташ, — внезапно выдал пятилетний Даня, чем поверг воспитательницу в шок на целую неделю. — Мы тут замок строим, не мешай. Миша не выругался тогда, но он кивнул, подтверждая слова друга. Это была их первая негласная граница, которую Наташа так и не смогла пересечь за двенадцать лет. Потом была начальная школа. Один класс, одни парты. Они всегда сидели вместе — Ломбарди и Тимофеев. Как сиамские близнецы, как две части одного механизма. А с пятого класса всё изменилось: лицей разделил их. Наташа, с её идеальными оценками и стремлением к порядку, попала в «А» класс к Константину Финансову. А парни, чья успеваемость всегда была прямо пропорциональна их желанию похулиганить, остались в «Б» классе. С тех пор прошло семь лет. Но каждый раз, видя их в коридоре, Наташа видела всё ту же песочницу. Даня вырос, возмужал, стал выше всех в классе, обзавелся наглой ухмылкой и привычкой материться через слово. Миша стал более замкнутым, резким, но в его глазах всё еще читался тот самый ум, который Наташа так отчаянно хотела спасти. Она видела в нем потенциал, видела человека, способного на великие дела, если только вытащить его из этой трясины, в которую его тянул Ломбарди. *** — Лазарева, ты чё, уснула на ходу? — резкий голос Александры Лдово вырвал Наталью из воспоминаний. Они стояли у входа в лицей. Александра, возвышаясь над подругой почти на тридцать сантиметров, выглядела как монумент спокойствия, хотя внутри неё всё кипело после утренней переписки с Булатом. — Нет, просто задумалась, — Наташа поправила сумку. — Ты видела Мишу сегодня? — Видела твоего Мишу, — фыркнула Александра. — Шел в компании этого зоопарка из 10 «Б». Ломбарди опять орал на всю улицу, что у него «яйца к штанам прилипли», а Мухаметов ржал так, что прохожие крестились. Наташ, ну посмотри на них. Это же клинический случай. — Я хочу верить, что Миша просто… — начала было Наташа, но замолчала, когда двери лицея распахнулись и оттуда вывалилась знакомая компания. — СУКА, НУГЗАР, Я ТЕБЕ ГОВОРЮ — ЭТО БЫЛ КРИТ! — вопил Даниэль, размахивая телефоном. — ТЫ НИХУЯ НЕ ПОНИМАЕШЬ В МЕХАНИКАХ, ТЫ ПРОСТО КРАБ ЕБУЧИЙ! — ДА САМ ТЫ КРАБ, ЛОМБАРДИ! — огрызался Нугзар Гибадуллин. — У тебя просто пинг был меньше, ты, читер хуев! Миша шел чуть позади, засунув руки в карманы черной толстовки. Он выглядел так, будто предпочел бы сейчас находиться в любой другой точке Вселенной. Его взгляд скользнул по Наташе — холодный, безразличный, — и это задело её сильнее, чем если бы он её оскорбил. — Миша! — крикнула она, делая шаг вперед. Компания 10 «Б» остановилась. Влада Ламина, поправляя ярко-красную помаду, окинула Наташу оценивающим взглядом. — О, святая Наталья вышла на проповедь, — протянула Влада. — Миш, тебя зовут. Иди, причастись. — Завали, Влада, — буркнул Миша, но к Наташе подошел. Даниэль, разумеется, последовал за ним, словно привязанный невидимым тросом. — Чего тебе, Лазарева? — Миша остановился в двух шагах. — Мы на проект не опоздаем, не парься. — Я не про проект, — Наташа старалась говорить спокойно, хотя Даня, стоявший за спиной Миши, корчил рожи Нугзару. — Я хотела спросить… ты помнишь, как мы в детском саду вместе играли? Ты же не всегда был таким. Миша нахмурился. — Каким «таким»? — Таким… грубым. Матерящимся. Который проводит время только в компьютерных клубах. Миша, ты же читал Достоевского вчера, я видела твои пометки на полях, когда ты книгу оставил. Ты понимаешь больше, чем хочешь показать. Зачем тебе этот образ? Даниэль внезапно влез между ними, бесцеремонно отодвинув Мишу плечом. — Слышь, Лазарева, ты чё, в психолога заделалась? — его голос так и сочился сарказмом. — «Образ», «детский сад»… Ты бы еще вспомнила, как мы в одни горшки срали. Мишаня — мой бро, и он такой, какой есть. Ему с нами заебись, а твои нравоучения засунь себе в… ну, ты поняла, ты же приличная девочка. — Ломбарди, я с ним разговариваю, а не с тобой! — взорвалась Наташа. — А нас нельзя по отдельности воспринимать, — Даня широко улыбнулся, и в этой улыбке было что-то пугающее. — Мы как одно целое. Если хочешь достучаться до Миши, придется сначала пробиться через меня. А я, предупреждаю, парень ебнутый наглухо. Миша положил руку на плечо Даниэля. — Дань, хорош. Пошли в класс, скоро Перец придет, опять ныть будет, что мы его до инфаркта доводим. Они развернулись и ушли. Наташа смотрела им в спины, и в её голове билась только одна мысль: Они сиамские близнецы. Один не может дышать без другого. И пока Ломбарди рядом, Миша никогда не станет тем, кем должен быть. *** Второй урок — история. Кабинет 10 «А» был образцом тишины, пока туда не ворвался Ярослав вместе с Эдуардом Яновичем. — Так, господа и дамы, — Ярослав хлопнул в ладоши. — Поскольку ваш любимый Константин Финансов сегодня решил, что его давление важнее ваших знаний, историю сегодня ведем мы с Эдуардом. И тема у нас сегодня — «Роль личности в истории». Но мы не будем обсуждать Наполеона. Мы будем обсуждать вас. — В каком смысле? — подала голос Антонина, подозрительно косясь на Нугзара, который уже успел нарисовать что-то неприличное на последней странице её тетради. — В смысле вашего взаимодействия, — вставил Перец, потирая виски. — Я только что выслушал жалобу от технички, что кто-то из 10 «Б» пытался засунуть в автомат с шоколадками фальшивую купюру, нарисованную фломастером. Мухаметов, не смотри на меня так, я знаю, что это твоих рук дело. — Эдуард Яныч, блядь, ну это же искусство! — возмутился Булат. — Я там даже водяные знаки в виде вашей физиономии нарисовал! Это же дань уважения! — Избавь меня от такой дани, — простонал Перец. — В общем, задание на сегодня: вы должны разбиться на те же тройки и пары, что и по литературе. Но теперь задача другая — вы должны составить «социальный портрет» своего напарника из другого класса. Наташа, Даниэль, Михаил — вы первые на очереди. Они вышли к доске. Наташа стояла посередине, Даня и Миша — по бокам. — Итак, Наташа, опиши нам Даниэля Ломбарди, — предложил Ярослав, облокачиваясь на стол. Наташа глубоко вздохнула. — Даниэль — это человек, который сознательно разрушает свой интеллект ради сомнительной популярности в кругу таких же… — она запнулась, подбирая слово, — неординарных личностей. Он эгоистичен, зависим от видеоигр и нецензурной брани. Но при этом он обладает странной формой преданности, которая граничит с одержимостью. — Ого, — присвистнул Даня. — «Одержимость»? Звучит как название какого-нибудь дешевого порно. Красиво стелешь, Лазарева. Моя очередь? — Валяй, — кивнул Ярослав. Даня выпрямился, засунул руки в карманы и посмотрел прямо на Наталью. — Наташа Лазарева — это типичный пример человека, который застрял в своей «правильности» как муха в говне. Она думает, что если у неё все рубашки выглажены и в голове цитаты из классиков, то она лучше нас. Она живет в выдуманном мире, где всех можно «исправить». Но прикол в том, что она сама — самая поломанная из всех. Она так боится сделать ошибку или, упаси боже, выругаться, что забыла, как это — просто жить. Она — как робот-пылесос: гудит, ползает по кругу и сосет всякую хуйню, думая, что делает мир чище. Класс замер. Булат первым нарушил тишину громким ржачем. — БЛЯ-Я-А, ДАНЯ, РОБОТ-ПЫЛЕСОС! ЭТО В ТОЧКУ! Наташа стояла, чувствуя, как лицо заливает краска. Она не ожидала такой точной и болезненной атаки. — Миша, твой черед, — мягко сказал Ярослав, заметив состояние Наташи. — Опиши Наташу. Ты ведь знаешь её дольше всех здесь. Миша молчал долго. Он смотрел не на Наташу и не на Даню, а куда-то в окно. — Наташа… она добрая, — тихо произнес он, и в классе наступила тишина. — Но её беда в том, что она видит в людях то, чего там нет. Она ищет смыслы там, где всё просто. Она хочет, чтобы я был «нормальным», но она не понимает, что для меня нормально — это быть здесь, с Даней, с этим матом и этим хаосом. Она живет прошлым, детским садом, где мы все были одинаковыми. Но мы выросли. И её попытки меня «спасти» — это просто передоз её собственного невнимания к реальности. Она не меня хочет спасти, а тот образ из песочницы, которого больше не существует. Миша развернулся и сел на место. Даня победно посмотрел на Наташу и последовал за ним. Наташа осталась стоять у доски одна, чувствуя, как слова Миши, словно скальпель, вскрыли её самую большую тайну. *** После школы Наташа не пошла домой. Она сидела на скамейке в парке неподалеку от дома Миши. Она знала, что скоро они появятся — Даня всегда провожал Мишу до самого подъезда, хотя жил на этаж выше. И действительно, вскоре показались две фигуры. Они шли медленно, о чем-то споря. — …да я тебе отвечаю, Изабелль вчера опять мои наушники спиздила! — донесся голос Дани. — Я её скоро в шкафу запру, чесслово. — Она просто хочет твоего внимания, придурок, — лениво отозвался Миша. — Как и моя Алина. Девчонки в двенадцать лет — это стихийное бедствие. Они подошли к подъезду и замерли, увидев Наташу. — Опять ты? — Миша вздохнул, останавливаясь. — Лазарева, тебе чё, дома не сидится? — Я хотела извиниться, — Наташа встала. — За то, что сказала у доски. И за то, что лезу не в свое дело. Даня фыркнул. — Нихуя себе, день откровений. С чего такая щедрость? — Миша прав, — Наташа посмотрела в глаза Тимофееву. — Я действительно живу прошлым. Я помню вас маленькими и хорошими. И мне больно видеть, во что вы превратились. Но я поняла одну вещь. — Какую? — прищурился Даня. — Вы не просто друзья. Вы — созависимые. Миша, ты позволяешь ему разрушать твою жизнь, потому что боишься остаться один. А ты, Даниэль, держишь его рядом, потому что без него ты — просто шумный парень с плохим словарем. Вы друг для друга — костыли. — Костыли? — Даня сделал шаг к ней, его глаза недобро блеснули. — Слышь, ты, психологиня недоделанная. Ты нихуя не понимаешь. Мы не костыли. Мы — фундамент. И если ты еще раз попробуешь вбить клин между нами, я тебе устрою такую «реальность», что ты свой детский сад будешь вспоминать как лучший триллер в жизни. — Даня, остынь, — Миша придержал его за руку. — Лазарева, иди домой. Ты всё равно ничего не изменишь. Мы с Даней были вместе до тебя, и будем после. Нас разделили классы, но не разделит твоя мораль. Пошли, Дань. Они зашли в подъезд, громко хлопнув дверью. Через минуту из окна первого этажа высунулась Алина, сестра Миши. — О, Наташа! Привет! А Миша только что зашел, он злой какой-то. Опять с Даней поцапались? — Нет, Алина, — Наташа грустно улыбнулась девочке. — Они как раз никогда не цапаются. В этом-то и проблема. Из окна третьего этажа в этот момент высунулся Даниэль. — ЭЙ, АЛИНА! СКАЖИ СВОЕМУ БРАТУ, ЧТОБ ОН ПОДНИМАЛСЯ, Я ПИЦЦУ ЗАКАЗАЛ! — заорал он на весь двор. А потом, заметив Наташу, добавил: — И ТЫ, ЛАЗАРЕВА, УХОДИ! ТВОЙ ГУДЁЖ ДАЖЕ ЗДЕСЬ СЛЫШНО, РОБОТ-ПЫЛЕСОС ХУЕВ! Наташа развернулась и пошла прочь. Она знала, что завтра будет новый день, новые уроки у Переца и Ярослава, новые попытки Финансова доказать, что его класс лучший. Но она также знала, что цепи, связывающие Мишу и Даниэля, выкованы из чего-то гораздо более прочного, чем просто дружба. Это была верность, пропитанная матом, сигаретным дымом и годами проведенными в одной песочнице. И, возможно, единственный человек, которому в этой истории действительно не хватало внимания, была сама Наталья. Передоз её внимания к другим был лишь попыткой скрыть пустоту в её собственной идеальной жизни. *** Вечер в квартире Ломбарди был шумным. Изабелль и Алина, которые дружили так же крепко, как их братья, устроили в гостиной танцевальный баттл под громкую музыку. Даня и Миша сидели на кухне. На столе стояла коробка с пиццей и две банки колы. — Слышь, Мих, — Даня откусил кусок пиццы. — А Лазарева-то реально по нам сохнет. Особенно по тебе. Пытается «исправить», как старый жигуль. Миша усмехнулся, глядя в окно на пустой двор. — Пусть пытается. Мне похуй. — А если реально когда-нибудь получится? — Даня серьезно посмотрел на друга. — Если она тебя вытащит в свой мир? Где костюмы, олимпиады и ни одного матерного слова? Миша медленно повернулся к Даниэлю. — Тогда это буду не я, Дань. А какой-то другой чел. А мне нравится быть собой. С тобой. Так что не ссы, никуда я не денусь. Даня облегченно выдохнул и хлопнул Мишу по плечу. — Вот и заебись. А теперь пошли выгоним мелкотню, я хочу в приставку рубануть. Внизу, на этаж ниже, в квартире Миши, было тихо. Родители снова задержались на работе. Алина уже убежала к Изабелль. А над головой Миши снова раздался привычный топот — Даня прыгнул с дивана, приглашая его к игре. Это был их мир. Проклятый, матерный, непонятный для окружающих, но абсолютно неразрушимый. И Наталья Лазарева была в нем лишь случайным прохожим, который пытался остановить стихию зонтиком. Глава 24 закончилась, но история их «сиамского» существования только начинала новый, еще более сложный виток под присмотром двух учителей, которые и сами не знали, во что ввязались.