Передоз невниманием

Зимнее утро в доме Лазаревых наступило серо и неотвратимо. Свет, пробивающийся сквозь тяжелые шторы, был холодным, цвета разбавленного молока. Наташа сидела на кухне, обхватив обеими ладонями большую керамическую кружку. Черный кофе, без сахара и молока, обжигал горло, но только этот горький вкус помогал ей удерживать связь с реальностью. В доме было тихо. Младшие — Алина и Изабелль — еще спали в детской, обнявшись под пушистым пледом. Влада, Саша и Антонина тоже не подавали признаков жизни. Но мысли Наташи были заняты не ими. Перед глазами, как приклеенная, стояла та самая картинка. Тот пиксельный, но пугающе четкий кадр из видео, который она мельком увидела на экране Мишиного телефона. Она знала, что мальчишки из 10 «Б» — дегенераты, но это… это было чем-то иным. Это была «практика». Та самая, о которой не пишут в учебниках биологии, хотя сама биология построена на этом фундаменте. Наташа сделала глоток кофе и прикрыла глаза. Она — отличница, гордость Константина Финансова, будущая медалистка. Она привыкла оперировать терминами. Для неё мир был понятным: клетка, митохондрия, ядро, деление. Она знала теорию деторождения до мельчайших подробностей. Знала, что дети не материализуются в кочанах капусты и их не доставляют аисты в корзинках, перевязанных ленточками. Это был бы слишком простой и антинаучный выход. Всё было гораздо сложнее и прозаичнее. В женской матке, в этом защищенном, наполненном сосудами и гормонами органе, зарождалась жизнь. Девять месяцев формирования из двух клеток в сложный организм, а затем — болезненный, кровавый и абсолютно естественный процесс рождения. Это была правда. Но та картинка на телефоне Миши… она была не про деторождение. Она была про ту грань человеческого общения, которую Наташа до сих пор обходила стороной, заменяя её графиками и конспектами. «Эту практику когда-нибудь надо будет осуществить», — подумала она, и кончики её ушей вспыхнули пунцовым. Она представила Мишу. А потом Даню. И тут же тряхнула головой, отгоняя наваждение. Наташа вспомнила, как долго и тяжело она вытаскивала их из того дерьма, в которое их втянули Нугзар и Булат. Те двое были как раковая опухоль для 10 «Б». Постоянные приводы, наркота, сомнительные вписки и драки, которые могли закончиться колонией. Нугзар со своим вечным оскалом и Булат, который всегда искал, где бы что-нибудь украсть или сломать. Когда их наконец отчислили, школа вздохнула с облегчением. Ярослав, новый руководитель 10 «А», тогда пожал руку Эдуарду Яновичу, который едва не поседел, пытаясь спасти хотя бы Мишу с Даней. Наташа тогда сделала невозможное: она поручилась за них. Она, святая Лазарева, пришла к директору и заявила, что берет этих двоих под свою ответственность. Она чистила их репутацию, заставляла переписывать контрольные и буквально за шиворот оттаскивала от Нугзара, когда тот пытался заманить их «на последнее дело». Теперь Миша и Даня больше не общались с теми отщепенцами. Дружба сгорела в пламени их отчисления, оставив после себя лишь горькую золу и осознание того, как близко они были к пропасти. Скрипнула дверь. На кухню, пошатываясь и держась за голову, вошел Миша. — Пиздец… — прохрипел он, не глядя на Наташу. — Лазарева, у тебя есть чё-нибудь от головы? У меня такое ощущение, что мне в череп Нугзар насрал и забыл смыть, сука. Наташа поставила кружку. — Кофе на столе, Тимофеев. И не поминай черта к ночи, хотя уже утро. Нугзар теперь — не твоя проблема. Миша тяжело опустился на стул напротив. Его лицо выглядело помятым, а на лбу всё еще блестела пара случайных стразин, оставшихся после вчерашнего «макияжа». — Да я знаю, нахуй, что не проблема, — огрызнулся он, загребая кружку. — Просто снится всякая хуйня. Будто мы опять в том подвале, и Булат орет, что менты едут. Просыпаюсь в холодном поту, ебать. Если бы не ты тогда… нас бы реально закрыли, Наташ. Я это помню. Даже если веду себя как мудак. — Ты ведешь себя как 10 «Б», — спокойно ответила она. — Это твой естественный фон. В дверях появился Даня. Он был выше Миши, шире в плечах, и его рост заставлял кухню казаться крошечной. — О, консилиум в сборе, — Даня хрустнул пальцами так громко, что Миша поморщился. — Слышь, Мих, налей мне тоже этой черной жижи, а то я сейчас сдохну прямо на этом линолеуме. Сука, башка раскалывается, будто по ней Финансов своим словарем ебашил три часа подряд. — Садись уже, Ломбарди, — Наташа подвинула к нему банку с сахаром. — Вы оба выглядите так, будто вас вчера через мясорубку пропустили. — А ты чё такая бодрая, Лазарева? — Даня прищурился, глядя на неё. — Сидишь тут, кофе цедишь, вся такая правильная. Неужели тебе ночью ничего не снилось после того, что ты увидела на телефоне у этого дегенерата? — он ткнул пальцем в сторону Миши. Миша вздрогнул и чуть не пролил кофе. — Да завали ты, Даня! Нахуй ты это сейчас вспомнил? Пиздец, мне и так неловко. Наташа посмотрела на них обоих. На этих двух парней, которые были её личным проектом по спасению душ. — Я думала об этом, — честно призналась она. — И о биологии. И о том, что практика — это не то, что вы смотрите на экранах. Это ответственность. — Ой, блядь, началось, — Даня закатил глаза. — Опять лекции. Наташ, мы уже поняли, что мы — отбросы общества, а ты — спасительница. Можно мы просто попьем кофе без упоминания матки и ответственности? Сука, как будто я на уроке у Переца сижу. — Перец, кстати, звонил, — Наташа проигнорировала его грубость. — Просил узнать, живы ли вы. Он вчера опять выслушивал от директора жалобу, что в туалете 10 «Б» нашли разбитое окно. Думает на вас, хоть вы и были здесь. — Да это сто пудов малые из девятого, нахуй! — вскинулся Миша. — Мы-то тут при чём? Мы вчера у тебя весь вечер как шелковые сидели, ну, почти. Пиздец, Эдуард Янович уже на нас как на врагов народа смотрит. Бедный мужик, он скоро реально уволится и пойдет в грузчики, чтоб только наши рожи не видеть. — Он вас любит, — отрезала Наташа. — Просто у него уже нервный тик от вашего класса. И у Ярослава тоже, кстати. Константин Финансов ему каждый день втирает, что 10 «А» — это ангелы, а вы — черти из преисподней. — Ну так Финансов старый хрен, ему восемьдесят лет, он скоро сам к аистам отправится, — Даня хохотнул, но тут же схватился за виски. — Ой, бля… не смешите меня. В этот момент на кухню зашли Алина и Изабелль. Две двенадцатилетние девочки выглядели удивительно похожими в своих сонных попытках привести себя в порядок. — О, братики-алкаши проснулись, — хихикнула Алина, подходя к Мише и дергая его за волосы. — Миша, от тебя пахнет как от папиного гаража. — Свали в туман, мелкая, — беззлобно буркнул Миша, отпихивая её руку. — Иди зубы чисти, а то изо рта воняет хуже, чем от моих носков, нахуй. — Миша! — строго сказала Наташа. — При детях. — Да ладно, Наташ, мы уже всё знаем, — Изабелль присела на край стула Дани. — Мы вчера видели, как вы с Мишей под одеялом прятались. Вы там чё, целовались? Даня поперхнулся кофе и зашелся в кашле. Миша стал цвета спелого помидора. — Изя, блядь! — Даня вытер рот рукой. — Ты чё несешь? Иди мультики смотри или чё вы там в своем возрасте делаете. Мы… мы там… мы телефон чинили! — Ага, чинили они, — Алина подмигнула Изабелль. — Мы видели свет от экрана. Там картинки были странные. Наташа почувствовала, как по спине пробежал холодок. Если мелкие видели хоть край того видео, это будет катастрофа мирового масштаба. Эдуард Перец Янович тогда точно совершит харакири прямо на школьном крыльце. — Девочки, марш в ванную, — ледяным тоном произнесла Наташа. — Сейчас же. И забудьте всё, что вы видели или слышали. Это был научный эксперимент по физике. Мелкие, почуяв, что «святая Лазарева» не шутит, быстро испарились. — Пиздец… — выдохнул Миша, роняя голову на руки. — Нам конец. Если они расскажут родителям или, не дай бог, в школе… Даня, нам пизда. Нас вышвырнут вслед за Нугзаром и Булатом. — Не вышвырнут, — Наташа встала и подошла к окну. — Я этого не допущу. Но вы должны понять. Эта ваша тяга к «запрещенке» и вечное желание казаться круче, чем вы есть — это и есть тот самый передоз невниманием. Вам кажется, что если вы будете вести себя как последние мудаки, вас заметят. Но замечают только грязь. Она обернулась. В её глазах была такая усталость, что Миша и Даня на мгновение замолчали. — Я вытащила вас из той ямы не для того, чтобы вы в ней обустроились, — продолжала Наташа. — Нугзар и Булат тянули вас вниз, потому что им самим там было одиноко. Но вы — другие. Вы можете быть нормальными. Можете думать не только о том, как бы покурить за гаражами или посмотреть порнуху в 4К. — Да понимаем мы, Наташ… — Даня вертел в руках пустую кружку. — Просто… сука, сложно это. Все ждут от нас подвоха. Учителя, предки. Только ты вот… почему-то веришь. Даже после того, как мы тебя вчера опозорили. — Потому что я видела вас настоящих, — Наташа подошла к ним ближе. — Без Нугзара. Без этой напускной бравады. Когда вы помогали Алине с математикой. Когда Даня чинил Изабелль велосипед и не матерился при этом три часа. Вот это — настоящая практика жизни. А то, что в матке рождается ребенок — это финал. И до этого финала вам еще расти и расти. Миша поднял взгляд на Наташу. В его глазах больше не было того пацанского вызова. Только растерянность. — Слышь, Лазарева… — тихо сказал он. — А ты… ты бы хотела когда-нибудь? Ну, детей там. Семью. Или ты только про графики думаешь? Наташа замерла. Вопрос попал в самую цель. Она посмотрела на свои руки, на чашку кофе, на снег за окном. — Я думаю, что это величайшее чудо и величайшая ответственность, Миша. И я бы хотела, чтобы это произошло с человеком, который понимает разницу между видео в интернете и реальностью. Который будет рядом не потому, что ему «скучно», а потому, что он ценит жизнь. — Ебать ты философ, — выдохнул Даня, но в его голосе не было издевки. — Красиво сказала. Даже я, дебил из 10 «Б», проникся. В этот момент на кухню ввалилась Влада. Она была в огромной толстовке, с гнездом на голове и в крайне скверном расположении духа. — Пиздец у вас тут митинги с утра пораньше! — рявкнула она, отпихивая Мишу. — Дайте дорогу женщине, мне нужно топливо. Сука, кто сожрал все печеньки? Я вас спрашиваю, уроды! Атмосфера глубоких раздумий мгновенно испарилась, сменившись привычным хаосом 10 «Б». Миша начал препираться с Владой, Даня пытался незаметно стащить её толстовку, а из коридора доносились крики мелких, которые не поделили зубную пасту. Наташа улыбнулась. Своей тихой, почти незаметной улыбкой. Она знала, что впереди еще много проблем. Будут новые заскоки, будут крики Эдуарда Яновича, будут косые взгляды 10 «А». Но пока эти двое здесь, пока они слушают её и хотя бы пытаются понять, что такое «ответственность» — она будет стоять за них горой. Потому что практика жизни — это не только биология. Это умение прощать, спасать и верить в тех, на ком все остальные давно поставили крест. Даже если эти «те» постоянно матерятся и смотрят всякую фигню по ночам. — Эй, Лазарева! — крикнул Миша, когда она уже выходила из кухни. — Спасибо за кофе. И это… за то, что ты нас из того говна достала. Мы больше с теми пидорами не водимся, честно. — Я знаю, Миша, — ответила она, не оборачиваясь. — Я знаю. Зима за окном продолжала свой ход, укрывая город белым саваном, под которым теплилась жизнь — сложная, непонятная, но бесконечно важная. И в этой жизни Наташа Лазарева была готова быть проводником для тех, кто едва не заблудился в темноте.