Передоз невниманием

Пятое января началось не с кофе. Оно началось с ледяного ветра, который завывал в щелях старых окон школьного коридора, и с ощущения тотального, неминуемого пиздеца, которое мертвым грузом осело в желудке Михаила Тимофеева. — Сука, ну почему пять утра? — простонал Даня Ломбарди, спотыкаясь на ровном месте. — Лазарева, ты реально садистка. Нахуй нам этот цирк в такую рань? Пятого января люди еще доедают прошлогодний оливье и смотрят телик, а не прутся в этот ебучий храм знаний. — Во-первых, уже десять утра, Даниэль, — Наташа Лазарева шла впереди них по коридору, и её каблуки выстукивали по линолеуму четкий, почти военный ритм. — Во-вторых, это не цирк, а комплексное тестирование. Ярослав и Эдуард Янович договорились провести его именно сегодня, чтобы минимизировать контакты с остальными классами. 10 «А» уже в сборе. — Ой, да пошли они нахуй, твои «А-шки», — подала голос Влада Ламина, которая шла сзади, усиленно пытаясь скрыть темные круги под глазами за слоем тоналки. — Опять будут сидеть со своими кислыми еблами, будто они говно не какают, а радугой пукают. Конченые. Миша молчал. Он чувствовал себя странно. После того разговора с Наташей в ТЦ и её сообщений, внутри него что-то зудело. Он всё еще злился на её опеку, но в то же время осознавал: если бы не эта мелкая «стерва» с характером бензопилы, он бы сейчас тер в подворотне с Нугзаром и Булатом, обсуждая, как незаметно вынести хату какого-нибудь зажиточного хрена. Нугзар и Булат были прошлым — грязным, криминальным и тупиковым. Но это прошлое всё еще иногда звало его по ночам скрипом старых качелей во дворе. Они вошли в большой актовый зал. Там уже было выставлено две группы столов. Справа — 10 «А». Идеально выглаженные рубашки, ноутбуки, сосредоточенные лица. Антонина сидела во главе, прямая как палка, её рост и осанка действительно напоминали модель с обложки. Саша Лдово возвышалась над всеми, листая какие-то распечатки. Слева — 10 «Б». Кучка выживших после праздников. Худи, мятые джинсы и стойкий аромат жвачки, пытающейся перебить запах дешевых сигарет. В центре зала стояли три учителя. Константин Финансов, которому на вид было лет сто, но который держался за свою трость так, будто это скипетр власти. Эдуард Перец Янович, выглядевший так, будто он только что вышел из запоя (хотя все знали, что он просто не спал, проверяя отчеты). И Ярослав — спокойный, современный, в стильном джемпере. — Так, уроды… то есть, дорогие ученики, — начал Перец, потирая переносицу. — Тишина в студии. Сейчас начнется то, ради чего мы все здесь собрались. Финансов считает, что мой класс — это сборище потенциальных уголовников. Я считаю, что мой класс — это просто жертвы обстоятельств и гормонов. Ярослав считает, что нам всем нужен психолог. Поэтому сегодня вместо математики будет тест на психологическую зрелость и особенности подросткового периода. — Эдуард Янович, а если я на него положу болт, мне чё будет? — выкрикнул кто-то из 10 «Б». — Я тебе этот болт в дневник вкручу, — огрызнулся Перец. — Садитесь по местам. Листы перевернуты. Начинаем по команде. Миша сел за стол, который стоял прямо напротив стола Наташи. Она посмотрела на него — взгляд был холодным, аналитическим, но в глубине зрачков Миша уловил странную искру. — Удачи, Тимофеев, — одними губами произнесла она. — Иди в жопу, Лазарева, — так же тихо ответил он, чувствуя, как краснеют уши. — Переворачиваем! — скомандовал Финансов, и его дребезжащий голос эхом отозвался под потолком. — Помните, 10 «А», вы — элита. Не подведите меня. Покажите этим… девиантам, что такое настоящий интеллект. Миша перевернул лист. Он ожидал чего угодно: вопросов про корни уравнений, про столицы стран Африки или, на худой конец, тупых вопросов типа «кем вы видите себя через пять лет». Но то, что он увидел, заставило его глаза полезть на лоб. Вопрос 1: «Как часто вы испытываете неконтролируемое желание совершить акт агрессии по отношению к авторитетной фигуре, и связано ли это с либидо?» — Чё за хуйня? — вслух произнес Даня Ломбарди на весь зал. — Ломбарди, рот закрой! — гавкнул Перец. — Читай молча! Миша пробежал глазами дальше. Вопросы становились всё более дикими. Вопрос 7: «Опишите свои ощущения при первом осознанном столкновении с понятием „сексуальная практика“. Считаете ли вы, что медийные образы (порнография, кинематограф) исказили ваше восприятие реальности?» «Сука… — подумал Миша, чувствуя, как капля пота катится по позвоночнику. — Это чё, проверка на ту порнуху, которую мы с Даней смотрели? Откуда они знают?» Он глянул на Наташу. Она писала быстро, уверенно, ни один мускул не дрогнул на её лице. Она знала. Она точно знала, что там будет. Вопрос 12: «Считаете ли вы, что в вашей компании есть лидер, чье влияние ведет к деградации вашей личности? (Пример: Нугзар Г., Булат М.)» Миша сжал ручку так, что пластик хрустнул. Это было не просто тестирование. Это было препарирование. Они залезли к ним в головы, в их грязные секреты, в их страхи. — Это какой-то пиздец, — прошептала Влада, сидящая рядом. — Тут спрашивают про мои сны с учителями. Они чё, ебнулись там совсем? — Пиши что есть, Ламина! — Ярослав прошел мимо их ряда. — Будьте честными. Тесты анонимные для базы данных, но результаты повлияют на ваш рейтинг в этом семестре. Миша вернулся к листу. Вопрос 15: «Что для вас является более значимым стимулом: похвала от человека, которого вы уважаете (например, Н. Лазарева), или признание в маргинальной среде?» Миша замер. Его имя не было упомянуто, но вопрос был сформулирован так точечно, что у него не осталось сомнений — это ловушка. Его личная ловушка. Он вспомнил, как Нугзар когда-то хлопал его по плечу и говорил: «Миха, ты свой пацан, не то что эти терпилы из „А“ класса». И вспомнил, как Наташа вытаскивала его из отделения, холодная, злая, но не бросившая его там. Он посмотрел на вопрос 7 про «практику». Перед глазами всплыли кадры из того видео. Грязные, механические, лишенные смысла. А потом он вспомнил Наташу на кухне, её слова про ответственность и про то, что «это величайшее чудо». Контраст был настолько резким, что Мишу едва не стошнило. — Слышь, Даня, — шепнул Миша, наклонившись к другу. — Ты на пятнадцатый ответил? — Да хуй знает, — Даня выглядел потерянным. — Я написал, что мне похуй на всех, кроме Изабелль и… ну, короче, я там чё-то про Антонину наплел, но завуалированно. Бля, Мих, тут вопрос про „первый опыт“, я чё, должен им всю правду вывалить? Как мы в гаражах у Булата пытались… — Заткнись, дебил! — шикнул Миша. — Не пались. — Время идет! — провозгласил Финансов, поглядывая на свои золотые часы. — 10 «А» уже заканчивает. Какая продуктивность! Какая чистота мысли! Миша посмотрел на «А-шек». Они реально строчили как из пулемета. Саша Лдово, сидевшая со своим ростом 188 см, казалась каким-то биороботом, заполняющим анкету для отправки в космос. Антонина аккуратно выводила буквы, изредка поправляя волосы. Они не испытывали шока. Для них это были просто вопросы. Сухая теория. А для 10 «Б» это была живая рана. Миша разозлился. Сука, они думают, что мы — животные? Что мы только и умеем, что материться и косячить? Он схватил ручку и начал писать. Резко, размашисто, выплескивая на бумагу всё то дерьмо, что копилось внутри. Про Нугзара, который был не лидером, а трусом. Про Булата, который подставил их при первой же возможности. Про то, что «практика» — это не картинка в телефоне, а то, как ты смотришь в глаза человеку, которому ты должен жизнь. Он писал про Наташу. Не называя имени, но описывая ту силу, которая заставляла его, семнадцатилетнего оболтуса, чувствовать себя маленьким и никчемным, и одновременно — способным на что-то большее. — Всё! — крикнул Перец. — Сдаем макулатуру. Быстро, быстро, а то я сейчас сам в обморок упаду от этого психоделического трипа. Ученики начали вставать. Даня выглядел так, будто он только что разгрузил вагон угля. Влада яростно жевала губу. — Лазарева, задержись, — сказал Ярослав, когда все начали выходить. — И ты, Тимофеев. И Ломбарди тоже. Миша замер. Сердце ушло в пятки. «Пиздец. Началось». Когда зал опустел, и остались только учителя и четверо учеников (Наташа, Миша, Даня и примкнувшая к ним Саша Лдово), атмосфера стала еще более напряженной. Финансов ушел, оставив за собой запах нафталина и разочарования. — Итак, — Эдуард Янович взял со стола листы Миши и Дани. — Я мельком глянул ваши ответы. Ребят, вы в курсе, что употребление слова „пиздец“ в официальном психологическом тесте — это как минимум три балла по шкале агрессии? — Да там вопросы такие были, Эдуард Янович! — взорвался Даня. — Там про либидо, про практику, про Нугзара! Вы чё, специально нас доводите? Мы три дня как из завязки, а вы нам такое подсовываете! — Эти тесты составил не я, — мягко сказал Ярослав. — И даже не Константин Финансов. Их прислали из департамента образования для экспериментальной проверки подростковой социализации. Но то, что вы ответили честно… это дорогого стоит. Михаил, твой ответ на пятнадцатый вопрос. Можешь прокомментировать? Миша почувствовал, как в зале стало слишком мало кислорода. Наташа смотрела на него в упор. Её взгляд больше не был холодным. В нем было ожидание. — А чё комментировать? — Миша скрестил руки на груди. — Вы и так всё знаете. Мы были в дерьме. Нас туда тянули те, кого мы считали друзьями. А потом появилась… — он запнулся, — появилась возможность выйти. И я вышел. Но это не значит, что я стал святым, как 10 «А». Я всё еще тот же Миша из «Б» класса. И я буду материться, если мне больно или если всё вокруг — полная хуйня. Потому что это честно. Наташа сделала шаг вперед. — Честность — это не только мат, Миша. Это способность признать, что ты боишься. Ты ведь испугался того вопроса про практику, да? — Да пошла ты, Лазарева! — крикнул Миша, но голос дрогнул. — Ничего я не испугался. Просто… просто это личное, понимаешь? А вы это на стол учителям вывалили. — Мы не вывалили, — сказал Перец, подходя к Мише и кладя руку ему на плечо. — Мы пытаемся понять, как вам помочь не сорваться обратно к Нугзару. Михаил, ты — лидер. Даня идет за тобой. Если ты вывезешь этот переходный возраст, ты станешь человеком. Если нет — ты станешь тенью Нугзара. Даня, который всё это время молчал, вдруг подал голос: — Слышьте, а Антонина… она тоже на такие вопросы отвечала? Про первый опыт и всё такое? Саша Лдово усмехнулась, поправляя свои очки. — Она ответила академически верно, Даниэль. Согласно учебнику психологии под редакцией Столяренко. Но её пульс при этом подскочил до ста двадцати. Я видела по её фитнес-браслету. Так что не думай, что они сделаны из стали. Мы все в одной лодке. Просто у нас весла разные. — Пиздец… — выдохнул Даня. — Даже Антонина… — Ладно, свободны, — махнул рукой Ярослав. — Результаты будут через неделю. Но одно я вам скажу сразу: 10 «Б» сегодня был гораздо живее, чем «А». И это пугает и радует одновременно. Миша и Даня вышли из зала. Наташа догнала их в коридоре. — Тимофеев, стой. Миша остановился, не оборачиваясь. Даня, поняв намек, ускорил шаг. — Я внизу подожду, Мих! Мне надо покурить, а то я сейчас взорвусь, нахуй! Когда они остались одни в пустом холодном коридоре, Наташа подошла к Мише почти вплотную. Ей приходилось задирать голову, чтобы смотреть ему в глаза. — Ты молодец, — тихо сказала она. — Издеваешься? — Миша усмехнулся, но в этой усмешке не было злости. — Нет. Ты ответил про «маленькую и злую». Я видела твой лист, когда Перец его забирал. Миша почувствовал, как сердце сделало кульбит и провалилось куда-то в район кед. — Сука… ты чё, подглядывала? Лазарева, ты реально… ты невозможная. — Я просто хотела убедиться, что Алина не соврала про твой типаж, — она улыбнулась. На этот раз её улыбка была теплой, настоящей. — Практика, Миша, — это не то, что ты видишь в видео. Практика — это когда ты можешь сказать правду, даже если тебе пиздец как страшно. Она развернулась и пошла прочь, её шаги эхом отдавались в тишине. Миша стоял и смотрел ей вслед. В голове крутилось только одно слово. И это было не «практика». И не «биология». — Пиздец… — прошептал он, чувствуя, как холодный воздух школы вдруг стал теплее. — Реально пиздец. Он знал, что впереди еще сотни тестов, тысячи ошибок и вечная борьба с тенью Нугзара. Но сегодня он впервые почувствовал, что переходный возраст — это не только опасность. Это еще и шанс стать кем-то, кто достоин взгляда этих пронзительных, всезнающих глаз. Пятое января заканчивалось. Город погружался в сумерки. А в пустом актовом зале на столе Эдуарда Яновича лежал лист, где размашистым почерком было написано: «Стимул — это когда ради одного человека ты готов перестать быть мудаком». И рядом, мелким почерком Переца, было добавлено: «Есть надежда. 10 „Б“ живет».