Передоз невниманием

Утро шестого февраля в квартире Лазаревых не задалось с самого рассвета. Вместо уютного запаха свежемолотого кофе и тишины, в воздухе висел густой аромат паники, перемешанный с резким парфюмом матери и звуками захлопывающихся чемоданов. — Наташа, билеты! Где билеты?! — Мать Наташи, Елена Викторовна, металась по гостиной, одной рукой пытаясь застегнуть сапог, а другой — впихнуть в сумку папку с тезисами для конференции. — Мам, они в твоем планшете, в электронном виде, — спокойно ответила Наташа, стоя в дверях кухни с кружкой чая. Её лицо выражало ту степень ледяного спокойствия, которая обычно предшествовала либо великому открытию, либо нервному срыву. — А распечатки? Вдруг в Москве отключат электричество? На этой научной конференции всё должно быть идеально! — Отец, Игорь Николаевич, выскочил из спальни, сражаясь с галстуком. — Наташенька, доченька, ты за главную. Опять. Прости, что бросаем тебя в середине учебной недели, но этот съезд биологов — наш шанс. Наташа кивнула. Ей было не привыкать. Родители-ученые видели в ней не столько ребенка, сколько успешно завершенный проект с высоким КПД и встроенной системой саморегуляции. — Никаких вечеринок, Наташа. Мы помним тот случай на Новый год, когда твой класс едва не превратил квартиру в филиал ПТУ, — строго добавил отец, наконец справившись с узлом. — Не беспокойся, папа. Никаких «всех». Только я и… учебники. Как только дверь за родителями захлопнулась, и звук лифта затих в глубине шахты, в квартире воцарилась звенящая, почти стерильная тишина. Наташа поставила кружку на стол. План «Б», который она вынашивала последние сорок восемь часов, пришел в действие. Ей нужно было проверить одну гипотезу. Гипотезу, связанную с Михаилом Тимофеевым и тем странным напряжением, которое после вчерашнего теста на психологию стало почти осязаемым, как статическое электричество перед грозой. Наташа зашла в спальню родителей. Ей нужно было найти зарядку для ноутбука, которую мать вечно заимствовала без спроса. Она открыла ящик комода, где обычно хранились мелочи, и замерла. Среди стопок документов, старых квитанций и упаковок с витаминами лежала небольшая коробочка. Контрацептивы. Наташа взяла упаковку двумя пальцами, словно это был редкий биологический образец. Биологически она знала об этом всё. Механизм действия, процент эффективности, латексная структура. Но в контексте её собственной жизни это выглядело как вызов. Или как знак. — Практика, — прошептала она, и на её губах появилась та самая «стервозная» улыбка, о которой предупреждала Алина. Она достала телефон. Наташа (09:15): «Миша, привет. Родители уехали в Москву на три дня. Квартира свободна. Есть важный разговор по поводу вчерашних результатов теста. Приходи к одиннадцати». *** В это же время в квартире Тимофеевых жизнь кипела по законам энтропии. — Миша, сука, отдай мои наушники! — Алина долбилась в дверь комнаты брата, используя вместо тарана собственную пятку. — Я знаю, что они у тебя! Ты вчера в них свои депрессивные сопли слушал! — Иди нахуй, Алина! — донеслось из-за двери. — Твои наушники воняют розовыми пони и деградацией! Я их не брал! Миша лежал на кровати, уставившись в потолок. Вчерашний тест не давал ему покоя. Эти вопросы про «либидо» и «авторитетные фигуры» вывернули его наизнанку. Он чувствовал себя голым перед всем миром, и самое паршивое — он чувствовал себя голым перед Лазаревой. Телефон завибрировал. Прочитав сообщение от Наташи, Миша едва не скатился с кровати. — Опа… — выдохнул он. — Свободная хата. Опять? Память услужливо подкинула картинку новогодней ночи: пьяные одноклассники, вонь перегара, Нугзар со своими мутными схемами и Наташа, которая, как ангел-истребитель, разогнала всю эту шваль. Но в этот раз она написала: «только я». — Сука, Тимофеев, ты чё, залагал? — Алина всё-таки ворвалась в комнату, увидев застывшего брата. — О, Лазарева пишет? Чё, на свиданку зовет, „умная стерва“? — Завали ебало, мелкая, — Миша быстро спрятал телефон. — Это по учебе. У нас проект. — Ага, проект „Как сделать из гопника человека за три часа“? — Алина заржала, уворачиваясь от запущенной в неё подушки. — Иди давай, эстет-мазохист. Только зубы почисти, а то от тебя вейпом и безысходностью несет. Миша вскочил, натягивая чистую футболку. Сердце колотилось где-то в горле. Он ненавидел то, как она им манипулировала, но еще больше он ненавидел то, как сильно его тянуло в эту квартиру с высокими потолками и запахом старых книг. *** В одиннадцать ноль-пять Миша стоял перед дверью Лазаревых. Он поправил куртку, выругался под нос для храбрости и нажал на звонок. Наташа открыла почти сразу. На ней были короткие шорты и безразмерная белая рубашка — образ, который бил по психике Миши сильнее, чем любой вопрос из теста Финансова. — Пришел, — констатировала она, отступая в сторону. — Заходи. Разувайся. — Чё так официально? — Миша зашел, чувствуя себя слоном в посудной лавке. — Опять будешь лекцию читать? Бля, Наташ, если ты про тесты, то я уже всё сказал. Это был пиздец, а не опросник. Наташа закрыла дверь на все замки. — Дело не в опросниках, Миша. Дело в том, что мы оба вчера поняли. Ты написал, что твой стимул — это человек, ради которого ты готов меняться. Я хочу знать, насколько глубоко заходит эта готовность. Миша прошел в гостиную и сел на диван, широко расставив ноги. Его привычная «пацанская» поза здесь выглядела нелепо, но это была его единственная защита. — И чё ты хочешь? Чтобы я тебе стихи начал читать? Или чтобы я, сука, на пятерки учиться начал? — он вытащил из кармана пачку жвачки, нервно вертя её в руках. — Я хочу, чтобы ты перестал прятаться за матом и образом „плохого парня“ из 10 „Б“, — Наташа подошла и села на журнальный столик прямо перед ним. — Ты ведь понимаешь, что Нугзар и Булат были для тебя просто щитом. Ты боялся быть собой, потому что боялся, что „собой“ ты никому не нужен. — Ой, бля, пошла психология… — Миша отвел взгляд. — Слушай, Лазарева, ты чё, реально думаешь, что если ты отличница, то ты можешь мне в душу залезать без мыла? Ты сама-то кто? Робот? Тебя родители запрограммировали на успех, и ты теперь как ебучий ИИ пытаешься всех вокруг „оптимизировать“? Наташа на секунду замолчала. Её пальцы коснулись края рубашки. — Возможно. Но даже у роботов бывают сбои в системе. Вчера, когда я смотрела на твой пульс во время теста… Миша, ты врал в ответах про сексуальный опыт. Ты написал, что у тебя было „много и качественно“, но твой гормональный фон говорил об обратном. Ты девственник, Тимофеев. Как и Даня, который строит из себя героя порнофильмов. Миша вспыхнул. — Слышь! Ты… ты чё, следила за мной?! Сука, Лазарева, это уже за гранью! Какое тебе дело до моего опыта? Да, может я не трахал всё, что движется, как Нугзар, и чё? Зато я не подхватил букет болезней к восемнадцати годам! — Именно, — Наташа встала и подошла к нему вплотную. — И именно поэтому я решила, что практика должна проходить в контролируемых условиях. С человеком, который понимает теорию. Миша замер. Он смотрел на неё снизу вверх, и в голове у него происходил настоящий ядерный взрыв. — Ты сейчас… ты сейчас серьезно? Это чё, опять твой эксперимент? Типа „Давайте изучим совокупление примитивных видов в естественной среде“? — Нет, Миша. Это не эксперимент. Это передоз. Передоз вниманием, которого нам обоим не хватает. Тебе — потому что на тебя смотрят только как на проблему. Мне — потому что на меня смотрят только как на функцию. Она протянула руку и коснулась его щеки. Её пальцы были прохладными, но кожа Миши в месте касания будто загорелась. — Я нашла у родителей кое-что в спальне, — прошептала она. — Так что всё будет… безопасно. С точки зрения биологии. Миша сглотнул. Весь его словарный запас, состоящий на восемьдесят процентов из мата и на двадцать из недовольства жизнью, испарился. — Пиздец… — выдохнул он. — Ты сумасшедшая, Лазарева. Ты реально ебнутая. — Возможно, — она потянула его за воротник футболки, заставляя встать. — Но ты ведь не уходишь. Миша не ушел. Он чувствовал, как внутри него рушатся последние баррикады. Вся та злость на мир, все те терки с Нугзаром, все те подколы Дани — всё это стало неважным. Была только эта маленькая девушка с пронзительными глазами, которая видела его насквозь и почему-то не отвернулась. Они прошли в её комнату. Здесь всё было иначе, чем в гостиной. Полки, забитые книгами, микроскоп на столе, карта звездного неба на стене. И кровать, застеленная идеально ровным синим покрывалом. Миша чувствовал себя так, будто он входит в храм, где сейчас совершит святотатство. — Слушай, Наташ… если это просто из-за теста, если ты хочешь что-то доказать Ярославу или Перецу… то лучше не надо. Я не хочу быть твоим лабораторным кроликом. Бля, я серьезно. Наташа остановилась и посмотрела на него так, как не смотрела никогда раньше. Без тени насмешки. — Миша, посмотри на меня. Я не делаю это ради Ярослава. И не ради оценок. Я делаю это, потому что ты — единственный человек во всем 10 „Б“, у которого есть сердце под этим слоем дешевого табака и матерщины. И я хочу… я хочу почувствовать это сердце. Она начала расстегивать пуговицы своей рубашки. Медленно, методично, как будто решала сложную задачу по физике. Миша стоял, не в силах пошевелиться. Его рост 178 см казался ему сейчас огромным и неуклюжим, а её 163 см — сосредоточением всей энергии вселенной. — Помоги мне, — сказала она. Миша протянул дрожащие руки. — Сука, я же всё испорчу… Я же не знаю, как… — Ты знаешь, — она перехватила его ладони и прижала их к своему животу. — Инстинкты — это то, что осталось в нас от предков. Отключи мозг, Тимофеев. Хотя бы на один час. Оставь только практику. Когда рубашка упала на пол, Миша почувствовал, что мир вокруг перестал существовать. Не было школы, не было отчисленного Нугзара, не было Алины с её вечными криками. Была только кожа Наташи, пахнущая каким-то аптечным мылом и чем-то неуловимо сладким. Это было не так, как в видео, которые они смотрели с Даней под пиво. Не было той механической пошлости и фальшивых стонов. Всё было неловко, остро, почти болезненно. Миша коснулся её губ своими — сначала осторожно, боясь сломать эту хрупкую конструкцию из отличницы и стервы. Но Наташа ответила с такой силой и требовательностью, что он потерял контроль. — Пиздец… какая ты… — выдохнул он ей в шею, чувствуя, как её ногти впиваются в его плечи. — Меньше слов, Миша, — прошептала она, увлекая его на кровать. — Больше данных. В какой-то момент, когда напряжение достигло пика, Наташа достала ту самую коробочку из кармана шорт. Миша посмотрел на неё с каким-то благоговейным ужасом. — Ты реально… подготовилась. — Лазаревы всегда готовы, — ответила она, но её голос дрогнул, выдавая волнение. То, что произошло дальше, не поддавалось никакому психологическому анализу. Это был хаос. Это был взрыв гормонов, помноженный на месяцы подавленного влечения и взаимного недоверия. Миша был резким, порой грубым, постоянно извинялся, когда задевал её локтем, и матерился шепотом, когда что-то не получалось. Наташа была сосредоточена, она направляла его, но в какой-то момент её «контроль» просто рассыпался, сменившись короткими, рваными вздохами. В этой стерильной квартире, среди книг по биологии и химии, два подростка из разных миров пытались найти ответ на вопрос, который не задавали на тестах. Когда всё закончилось, они лежали, тяжело дыша, уставившись в потолок. Миша чувствовал странную пустоту в голове — все его вечные мысли о том, как бы не облажаться перед пацанами, куда-то исчезли. — И как? — спросил он через некоторое время. — Гипотеза подтвердилась? Наташа повернулась на бок, подперев голову рукой. Её волосы были спутаны, а на щеке алел след от его небритой кожи. — Подтвердилась, — тихо сказала она. — Ты — не Нугзар. И никогда им не будешь. У тебя… — она замялась, — у тебя очень высокий коэффициент искренности. Миша усмехнулся и притянул её к себе, обнимая за плечи. — Ты тоже… ничё так. Для робота. Сука, Наташ, если об этом кто-то узнает… — Никто не узнает, — отрезала она. — Это останется нашей личной практикой. Но завтра в школе… завтра в школе ты сядешь на первой парте. И ты решишь ту задачу по тригонометрии. Сам. Миша застонал, закрывая глаза. — Бля-я-я… Лазарева, ты невыносима. Дай хоть поспать пять минут без твоей тригонометрии. — Пять минут, — согласилась она, прижимаясь к его груди. — А потом мы пойдем на кухню. Я научу тебя заваривать правильный чай. Это тоже часть социализации. За окном февральский снег заметал следы вчерашних страхов. В квартире Лазаревых впервые за долгое время было тепло не от отопления, а от присутствия чего-то живого, неправильного и совершенно не поддающегося научному описанию. 10 «Б» и 10 «А» только что заключили тайный мир, скрепленный латексом, честностью и передозом внимания, которого им обоим так отчаянно не хватало.