Передоз невниманием

Воскресный обед в квартире Ломбарди пах не едой, а озоном, потом и надвигающейся катастрофой. Солнце, пробивавшееся сквозь запыленные шторы, безжалостно подсвечивало хаос в спальне Даниэля. Но Мише было плевать на пыль. Ему было плевать на то, что в гостиной всё еще светился экран приставки с надписью «Game Over». Его личная игра только что перешла в стадию, где сохранения не предусмотрены. Миша лежал на животе, втиснутый лицом в подушку, которая пахла стиральным порошком и самим Даней. По его спине, от затылка до самого поясничного прогиба, бежали волны дрожи, которые невозможно было остановить. Это был не просто холод или страх — это был биологический шок. Каждое прикосновение пальцев Ломбарди к его коже отзывалось электрическим разрядом. — Сука… Даня, полегче… — прохрипел Миша в подушку, когда почувствовал, как горячее дыхание опалило лопатку. — Заткнись, Тимоха, — голос Даниэля изменился. В нём не осталось ничего от того придурковатого пацана, который пять минут назад ржал над кривым джойстиком. Это был голос зверя, который наконец-то дорвался до добычи. — Ты сам этого хотел. Ты сам пялился. Теперь терпи, блядь. Миша вздрогнул, когда зубы Дани резко сомкнулись на его плече. Это не был нежный укус. Это была настоящая хватка. Ломбарди впился в мягкую кожу так, будто хотел оставить там свой автограф на веки вечные. Миша вскрикнул, выгибаясь дугой, но тяжелое тело Дани навалилось сверху, придавливая его к матрасу. Сто восемьдесят четыре сантиметра чистых мышц и ярости — против этого не попрешь. — Ты, блядь, бешеный… — выдохнул Миша, чувствуя, как по спине стекает капелька пота. — Ты мне всю шкуру испортишь, дебил… Как я… ах! Даня не ответил. Он переместился ниже, оставляя за собой дорожку из багровых пятен. Он метил его. С остервенением, с какой-то первобытной жадностью девственника, который наконец-то получил доступ к запретному плоду. Даня не знал, как нужно «правильно». Он не смотрел обучающих роликов и не слушал советы Нугзара о том, как «снимать девчонок». Он просто следовал инстинкту, а инстинкт Ломбарди требовал полного обладания. Для Дани это был первый раз. И этот «первый раз» выплескивался из него неловкой, грубой силой. Он хватал Мишу за бедра так сильно, что завтра там гарантированно будут синяки в форме пальцев. Он кусал ключицы, шею, ребра, игнорируя протесты. Ему было плевать на то, что Миша был старше него на целых двадцать шесть дней. В этой комнате, на этой кровати, иерархия 10 «Б» перевернулась с ног на голову. — Перевернись, — скомандовал Даня, хватая Мишу за плечо и грубо разворачивая его на спину. Миша посмотрел вверх и на мгновение забыл, как дышать. Глаза Даниэля потемнели, зрачки расширились почти на всю радужку. В этом взгляде было столько голода, что Мише стало по-настоящему страшно. Он вспомнил, как они вместе отбивались от Булата и его шайки, как Даня шел в лобовую, не жалея ни себя, ни врагов. Сейчас он шел в лобовую на него. — Даня, послушай… — Миша попытался упереться руками в его грудь. — Если ты сейчас не остановишься… на мне живого места не останется. Наташа… — Опять ты про свою Лазареву, — рыкнул Даня, перехватывая запястья Миши и прижимая их к кровати над головой. — Забудь про неё. Нет здесь никакой Наташи. Есть только ты и я. И ты сейчас получишь такой передоз, что никакой матан из 10 «А» тебе мозги не вправит. Когда Даня вошел в него, Миша зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли искры. Это была не киношная романтика. Это было больно, резко и до одури правильно. Миша закусил губу до крови, чтобы не заорать на весь подъезд — Ломбарди был слишком крупным, слишком мощным для него. Но вместе с этой болью пришло осознание: Даня теперь принадлежит ему так же, как он — Дане. Процесс был лихорадочным. Даня двигался с какой-то яростной настойчивостью, его кожа была огненной, а каждое движение — вызовом. Он то и дело наклонялся, впиваясь зубами в шею Миши, прямо под челюстью, там, где кожа была самой тонкой. Миша чувствовал, как под ним прогибается кровать, как хрипло матерится Даня, выплескивая всё то напряжение, которое копилось в нём годами. — Блядь, Тимоха… — выдыхал Даня, зарываясь лицом в сгиб шеи Миши. — Сука, почему ты такой… — Какой? — простонал Миша, обхватывая ногами его талию, притягивая еще ближе, несмотря на то, что чувствовал себя так, будто его переехал грузовик. — Твой, — отрезал Даня и снова укусил его за грудь, оставляя четкий полукруг зубов. К вечеру комната погрузилась в густые сиреневые сумерки. Воздух стал тяжелым и липким. Миша лежал, не в силах пошевелить даже пальцем. Всё его тело ныло. Он чувствовал себя как карта боевых действий: везде синяки, засосы и следы от зубов. Особенно «пострадала» шея — там красовалось такое «созвездие», что никакой шарф не спасет. Даня лежал рядом, тяжело дыша. Он выглядел опустошенным, но довольным, как сытый хищник. Он протянул руку и лениво провел ладонью по животу Миши. — Ну чё, старшой? — тихо спросил он. — Живой? — Еле-еле, — прохрипел Миша. — Ты просто зверь, Ломбарди. Ты мне реально всю шею искусал. Как я завтра в школу пойду? Меня Перец в кабинет директора сдаст, решит, что на меня собака напала. — Скажешь, что это была очень злая и очень голодная собака породы Ломбарди, — Даня усмехнулся и потянулся за штанами, валявшимися на полу. Они еще не успели даже встать с кровати, как тишину квартиры разорвал резкий, требовательный стук в дверь. Миша подскочил, едва не свалившись на пол. Боль в пояснице отозвалась резким прострелом. — Блядь! Это кто? Алина? Твоя сестра? — запаниковал он, судорожно ища свой халат. — Спокойно, — Даня нахмурился. — Изабелль на даче, ключи у неё есть. Алина тоже с предками. Соседи? Да им похуй обычно. Стук повторился. На этот раз более настойчивый. И следом раздался голос, который они оба узнали бы из тысячи. Спокойный, уверенный, немного строгий. Голос отличницы из 10 «А». — Миша? Даня? Я знаю, что вы там. Открывайте. Миша замер с одним рукавом халата в руке. Его лицо, и так красное от секса, стало багровым. — Это Лазарева, — прошептал он. — Пиздец. Наташа. Она же… она же пришла проверить. Наташа знала, что Миши нет дома — их квартиры были на разных этажах, и она, видимо, заглядывала к нему. Не найдя друга на месте, она логично предположила, что два главных дебошира 10 «Б» снова что-то замышляют вместе. — Сиди здесь, — скомандовал Даня. Он быстро натянул спортивки, даже не надевая футболку. — И халат запахни до самого подбородка, идиот. Даня вышел в прихожую. Миша слышал, как щелкнул замок. Он приоткрыл дверь в спальню на пару миллиметров, замирая от страха. Наташа стояла на пороге. На ней было светлое пальто, волосы аккуратно уложены — она выглядела как инопланетянка в этом грязном подъезде, да и в этой квартире тоже. — Привет, Ломбарди, — Наташа окинула его коротким взглядом. — Почему так долго не открывал? И почему ты в таком виде? Опять качался? — Здорово, Наташ, — Даня встал в дверном проеме, перекрывая собой любой обзор внутрь квартиры. Его плечи казались еще шире, чем обычно. — Да, грушу лупил. Чё хотела? Вечер воскресенья, уроки уже все сделала, что ли? Наташа прищурилась. Она была на голову ниже его, но её авторитет давил сильнее любой физической мощи. Она чувствовала, что здесь что-то не так. Запах в квартире, напряжение в позе Дани… — Миша у тебя? — спросила она прямо. — Я заходила к нему, Алина сказала, что он ушел «к этому психу» еще в обед. Телефон он не берет. — У меня он, у меня, — Даня небрежно кивнул назад. — Спит он. Мы в приставку резались полдня, он вырубился. Ты же знаешь Тимоху, он слабенький на режим. Наташа попыталась сделать шаг вперед, намереваясь пройти в коридор. — Я зайду? Мне нужно с ним поговорить насчет завтрашнего проекта у Ярослава. Он опять ничего не подготовил. Даня не сдвинулся ни на сантиметр. Его лицо стало каменным. — Не, Наташ. Не заходи. В воздухе повисла тяжелая пауза. Наташа замерла, глядя Даниэлю прямо в глаза. — Почему? — тихо спросила она. — Потому что у нас тут… — Даня на секунду замялся, подбирая слова, которые не звучали бы как полная лажа. — У нас тут чисто пацанская атмосфера. Грязь, вонючие носки и спящий Тимоха без задних ног. Нечего тебе тут делать. Иди домой, Лазарева. Завтра в школе увидимся. — Ломбарди, ты что-то скрываешь, — Наташа сложила руки на груди. — Вы снова связались с Нугзаром? Или Булат опять объявился? Если вы во что-то вляпались и не говорите мне… — Никто ни во что не вляпался! — Даня почти прикрикнул, теряя терпение. — Мы с Нугзаром и этим дебилом Булатом завязали, ты сама знаешь. Просто… просто оставь нас в покое на сегодня. Ладно? Наташа еще несколько секунд внимательно изучала его лицо. Она заметила небольшую царапину на его ключице, которую он не успел прикрыть. Её глаза расширились, в них промелькнуло понимание, смешанное с шоком. Она не была глупой. Она знала этих двоих слишком хорошо. — Хорошо, — медленно произнесла она, отступая на шаг назад в подъезд. — Я уйду. Но передай Мише… передай ему, что если он завтра не придет на первый урок или придет в неподобающем виде… я больше не буду его вытаскивать. Ни его, ни тебя. — Поняли мы, поняли, — буркнул Даня. — Всё, давай. Пока. Он закрыл дверь и прислонился к ней спиной, выдыхая. В прихожей было темно, только полоска света из спальни разрезала пол. Миша вышел из комнаты, кутаясь в халат, как в броню. Его трясло. — Она поняла, да? Она же всё поняла? Даня посмотрел на него. Его взгляд снова стал тем самым — голодным и диким. — Какая разница, Мих? — он подошел к нему вплотную, игнорируя дрожь друга. — Пусть понимает что хочет. Главное, что ты здесь. Со мной. Он снова протянул руку, касаясь челюсти Миши, прямо там, где красовался самый свежий след от его зубов. — А завтра… завтра пусть весь 10 «Б» смотрит. Мне плевать. Миша посмотрел на закрытую дверь, за которой только что скрылась их «спасительница», а потом на Даню. Страх никуда не делся, но на его место пришло какое-то странное, обреченное спокойствие. Они действительно перешли черту. И обратного пути в «просто друзей» больше не было. — Ты дебил, Ломбарди, — прошептал Миша, прижимаясь лбом к его плечу. — Знаю, — ответил Даня, обхватывая его руками. — Но ты мой дебил. Пошли обратно. У нас еще есть время до полуночи. И в эту ночь 10 «Б» окончательно перестал быть просто классом. Он стал декорацией для их собственной, опасной и чересчур громкой истории, где каждый укус был клятвой, а каждый мат — признанием.