Передоз невниманием

Понедельник в 10 «Б» всегда напоминал преддверие апокалипсиса, но сегодняшний день бил все рекорды по уровню зашкаливающего пиздеца. Последний урок — литература — тянулся как жвачка, прилипшая к подошве. Эдуард Янович, наш бедный «Перец», пытался в сотый раз объяснить классу, почему Раскольников был не прав, но 10 «Б» был занят более важными делами. — Слышь, Тимоха, — прошептал Даня, толкая Мишу локтем в бок так, что тот едва не взвыл от боли в многострадальных ребрах. — Ты чё такой зашуганный? Лазарева на тебя пол-урока зырит, как будто планирует твое вскрытие. — Завали, Ломбарди, — огрызнулся Миша, не отрывая взгляда от тетради, где он уже пять минут рисовал бессмысленные круги. — Она всё видела на физре. И этот её «заход» после уроков… Блядь, я чувствую, мне пиздец. — Да чё она тебе сделает? — Даня нагло закинул ноги на перекладину парты, за что тут же получил замечание от Перца. — Ломбарди, убери свои копыта! — прикрикнул Эдуард Янович, протирая очки. — Имейте совесть, я за этот класс скоро в дурку лягу. — Всё, всё, шеф, без агрессии, — Даня лениво опустил ноги, но тут же добавил шепотом: — Если эта отличница начнет на тебя прыгать — звони. Я ей быстро объясню, кто в этом районе за зубы отвечает. Миша только вздохнул. Если бы Даня знал, что именно «зубы Ломбарди» стали причиной всех проблем, он бы, наверное, так не храбрился. Звонок прозвенел как приговор. 10 «Б» сорвался с мест с дикими криками и матами. — Сука, наконец-то! — орала Влада Ламина, вылетая из кабинета. — Кто последний до столовки — тот Булат! Упоминание отчисленного Мухаметова заставило Мишу вздрогнуть. Булат и Нугзар уже давно были вне стен этой школы, их вышвырнули за ту мутную историю с наркотой и драками, в которую они едва не затащили и Мишу с Даней. Тогда именно Наташа Лазарева, используя свои связи и безупречную репутацию, буквально вытащила их за шкирку из отделения полиции, доказав, что парни были «просто не в то время не в том месте». С тех пор Миша чувствовал перед ней неоплатный долг, который сегодня, кажется, пришло время отдавать. Наташа ждала его у выхода. Она стояла в своем неизменном сером пальто, держа в руках тяжелый кожаный портфель. Александра Лдово и Антонина о чем-то перешептывались рядом с ней, но, увидев Мишу, Наташа кивнула им, и те быстро удалились в сторону своего идеального 10 «А». — Пошли, Миша, — сказала она без тени улыбки. — Мои уехали в Москву на конференцию. Дома никого. Нам нужно серьезно поговорить. *** Район, где жили Лазаревы, кардинально отличался от серых панелек, в которых обитали «бэшники». Это был элитный жилой комплекс с охраной, консьержами и идеально подстриженными газонами. Заходя в её двухэтажную квартиру, Миша каждый раз испытывал острый приступ неполноценности. Здесь пахло не дешевыми сигаретами и жареной картошкой, а стерильностью. Запах аптечного мыла, дорогого парфюма и тонкая нотка лимонной цедры — родители Наташи, помешанные на науке и чистоте, создали здесь атмосферу лаборатории, а не жилого дома. — Раздевайся, — бросила Наташа, проходя вглубь огромной гостиной и бросая портфель на диван. Миша замер в прихожей, нервно теребя лямку рюкзака. — В смысле? — выдавил он. — Наташ, если ты насчет проекта по истории, то я могу и в куртке… Она развернулась. Её взгляд был холодным и пронзительным, как скальпель. — Миша, не делай из меня идиотку. Я видела тебя в спортзале. Я видела, как ты дергался от каждого прикосновения. И я видела, что под твоим пластырем не «порез от полки». Она сделала шаг к нему, и Миша непроизвольно отступил к двери. — Наташ, честно, мы просто… мы с Даней немного переборщили на тренировке… — Заткнись, — спокойно перебила она. — Снимай одежду. До трусов. И пластыри тоже. Это приказ, Тимофеев. Если ты хочешь, чтобы я продолжала покрывать ваши с Ломбарди «подвиги» перед Ярославом и директором — делай то, что я сказала. Прямо сейчас. Миша почувствовал, как у него пересохло в горле. Он окончательно ахуел от такой постановки вопроса. Лазарева всегда была строгой, но чтобы вот так… Но он знал: если Наташа пойдет на принцип, им с Даней не поможет даже чудо. Их и так держат в школе «на соплях» только благодаря её заступничеству. Дрожащими пальцами он начал расстегивать пуговицы рубашки. В голове пульсировала мысль: «Пиздец. Полный пиздец. Даня меня убьет, если узнает. Или она меня убьет прямо здесь». Рубашка упала на дорогой паркет. Миша стоял, съежившись под её взглядом. — Дальше, — коротко бросила Наташа. Он снял брюки. В квартире было прохладно, и кожа мгновенно покрылась мурашками, выставляя напоказ всё то, что он так тщательно пытался скрыть. — Пластыри, — напомнила она, подходя вплотную. Миша зажмурился. Он потянулся к шее и одним резким движением содрал наклейки. Боль была ощутимой, но она меркла по сравнению с тем позором, который он ощущал. — Боже мой… — прошептала Наташа, и в её голосе впервые за день прорезалось что-то похожее на живую эмоцию. — Открой глаза, Миша. Посмотри на себя. Он открыл глаза. Наташа стояла в паре сантиметров, внимательно изучая его тело. Она не выглядела смущенной. Она выглядела как патологоанатом, изучающий результаты катастрофы. Её тонкие пальцы, пахнущие лимоном, потянулись к его шее, но остановились в миллиметре от кожи. На белой коже Миши, словно клейма, горели багровые пятна. На шее — четкие следы зубов, переходящие в глубокие синяки. На плечах — следы от пальцев, такие сильные, что казалось, кости должны были треснуть. Грудь и ключицы были буквально «заминированы» засосами. — Это сделал Ломбарди, — это не был вопрос. Наташа констатировала факт. — Он тебя просто… он тебя метил, Миша. Как животное. — Мы… мы просто не рассчитали, — прохрипел Миша, пытаясь прикрыться руками. — Наташ, это наше дело. Мы сами разберемся. — «Сами»? — она внезапно резко схватила его за подбородок, заставляя смотреть ей в глаза. — Ты хоть понимаешь, во что вы играете? Вы — два дебила из 10 «Б», которые только-только вылезли из одной ямы, чтобы тут же вырыть себе другую. Если Эдуард Янович увидит это, он не просто вызовет родителей. Он вызовет полицию и опеку. Вы же несовершеннолетние. Это выглядит как… как насилие, Миша! — Но это не насилие! — выкрикнул он, отпихивая её руку. — Я сам этого хотел! Понимаешь? Сам! Даня… он просто такой. Он не умеет по-другому. Он если любит, то до костей, блядь! Наташа отшатнулась, её лицо на миг исказилось отвращением или, может быть, жалостью. Она отошла к окну, глядя на панораму города. В комнате снова воцарилась эта гнетущая тишина, пропитанная запахом аптечного мыла. — Любит? — тихо переспросила она. — Миша, вы оба травмированы тем, что произошло с Нугзаром и Булатом. Вы ищете опору друг в друге, но делаете это через агрессию. Ломбарди — психопат. Ты это знаешь не хуже меня. Он не остановится на засосах. Он уничтожит тебя, если ты позволишь ему. — Ты не знаешь его, — Миша начал натягивать одежду, путаясь в рукавах. — Ты видишь в нём только хулигана, который матерится через слово и дерется со всеми подряд. А он… он единственный, кто был рядом, когда меня все чморили. — Я была рядом! — Наташа резко обернулась. — Я вытаскивала вас из ментовки! Я писала за вас объяснительные! Я врала Финансову, что вы были со мной в библиотеке, пока вы орали матом под окнами и бухали это дешевое пойло! И вот чем ты мне платишь? Приходишь ко мне весь в отметинах этого зверя? Миша застегнул последнюю пуговицу. Его трясло — то ли от холода, то ли от адреналина. — Спасибо тебе за всё, Наташ. Правда. Но не лезь к нам. Мы не твои лабораторные мыши. Мы не проект по квантовой физике. Он направился к выходу, но у самой двери остановился. — И еще… не говори Дане, что ты это видела. Пожалуйста. Он сорвется. Он решит, что ты хочешь нас разлучить, и тогда… тогда реально будет пиздец. Всем. Наташа ничего не ответила. Она стояла посреди своей огромной, стерильной квартиры — маленькая, властная и очень одинокая. Миша выскочил в подъезд, жадно глотая холодный воздух. На шее под воротником жгло содранную кожу. Он достал телефон и увидел сообщение от Дани: «Тимоха, сука, ты где застрял? Жду у падика. Если эта шмара тебя задержит — я за себя не ручаюсь». Миша быстро набрал ответ: «Иду, дебил. Всё норм. Просто проект обсуждали». Он бежал вниз по лестнице, чувствуя, как внутри него борются два чувства: дикий страх перед будущим и странная, почти болезненная гордость за те метки, которые оставил на нём Ломбарди. В 10 «Б» не было места нежности. Здесь признавались в любви зубами и синяками. И Миша, кажется, окончательно привык к этому передозу. Выходя из подъезда, он увидел Даниэля. Тот стоял, прислонившись к железной двери, и курил, выдыхая дым в осеннее небо. Увидев Мишу, он тут же отбросил сигарету и сделал шаг навстречу. — Ну чё? — Даня бесцеремонно схватил его за загривок, притягивая к себе. — Допросила тебя твоя училка? Миша посмотрел в темные, почти черные глаза Дани и почувствовал, как сердце делает кувырок. — Пошли отсюда, Даня. Просто пошли домой. — Пошли, — Даня ухмыльнулся, обнимая его за плечи и сжимая так, что снова стало трудно дышать. — Но завтра, Тимоха, пластыри наклеишь поровнее. А то палишься, как лошара. Они уходили в сумерки, матерясь и толкая друг друга, как обычные пацаны из самого проблемного класса школы. А в окне второго этажа за ними наблюдала Наташа Лазарева, и в её руках был мобильный телефон, на экране которого светился номер Ярослава. Игра только начиналась, и ставки в ней были гораздо выше, чем просто исключение из школы.