Передоз невниманием

Пятница в 10 «Б» всегда ощущалась как последний день перед расстрелом, который почему-то все ждали с радостным предвкушением. Воздух в кабинете химии был настолько пропитан парами аммиака и концентрированным матом, что Эдуард Янович, наш бессменный Перец, казалось, уже просто отключил мозг, позволяя организму функционировать на автопилоте. — Да вы заебали! — Влада Ламина со всей силы грохнула учебником по парте, от чего даже дремавший на задней парте Даня подскочил. — Кто, сука, вылил мой ремувер для ногтей в раковину? У меня там полфлакона было, твари! — Ламина, рот прикрой, — лениво отозвался Даня, потирая заспанные глаза. — Кому твой вонючий дешман сдался? Наверняка Булат из могилы вернулся, чтобы тебе подосрать. — Иди нахуй, Ломбарди! — огрызнулась Влада, кидая в него ластиком. — Про Булата шутить — это вообще зашквар. Парня отчислили, а вы с Тимохой теперь как две сиротки неприкаянные. Миша, сидевший рядом с Даней, старательно делал вид, что записывает формулы. С упоминания Булата и Нугзара внутри всегда что-то неприятно скребло. Прошло уже достаточно времени, как Наташа Лазарева вытащила их из того дерьма с полицией, фактически разрубив их связь с Гибадуллиным и Мухаметовым. С тех пор они с ними не общались — Наташа поставила жесткое условие: либо нормальная жизнь и школа, либо путь на дно вслед за «дружками». Даня тогда долго бесился, но под напором Наташи и угрозой вылета даже он сдал назад. — Так, 10 «Б», успокоились, — подал голос Перец, массируя виски. — Я понимаю, пятница, гормоны кипят, но имейте совесть. Ярослав из 10 «А» уже три раза заходил жаловаться, что ваши вопли мешают им писать тест по физике. — Ой, да пошел этот Ярослав вместе со своим «А» классом в пизду! — выкрикнул кто-то с задних рядов. — Знайки ебаные, сидят там, небось, даже пукают по расписанию. Миша украдкой глянул на Даню. Ломбарди выглядел сегодня особенно дерганым. Его рука то и дело ложилась на плечо Миши, пальцы сжимали ткань рубашки, будто проверяя, на месте ли его «собственность». Синяки на шее Миши уже почти сошли, сменившись желтоватыми пятнами, которые под воротником были почти не видны. Но память о понедельнике у Лазаревой всё еще жгла грудь Миши сильнее любого засоса. После звонка, когда толпа с гиканьем и матерными тирадами вывалилась в коридор, Миша почувствовал на плече тонкую, холодную руку. — Миша, задержись, — голос Наташи Лазаревой прозвучал как щелчок хлыста. Даня, стоявший рядом, тут же напрягся. Он обернулся к Наташе, его глаза недобро блеснули. — Слышь, отличница, чё опять? Проект закончен, долги отработаны. Чё ты его пасешь каждый день? Наташа даже не удостоила Даню взглядом. Она смотрела прямо на Мишу. — Родители всё еще в Москве. Конференция затянулась. Мне нужна помощь с архивацией папиных записей, одной долго возиться. И Миша мне должен. Ты ведь помнишь, Тимофеев, про долги? Миша сглотнул. Он прекрасно помнил. Тот обыск у неё дома в понедельник, её холодные глаза, когда она рассматривала его тело… Это было предупреждение. — Да, я приду, — тихо сказал Миша. — Охуеть просто, — Даня сплюнул на пол, игнорируя проходящего мимо Финансова, который тут же начал причитать про «падение нравов». — Тимоха, ты у неё как на посылках. Забей ты на эту суку, пойдем ко мне, Изабелль вчера пирог испекла, Алина твоя тоже придет. — Не могу, Дань. Правда, — Миша старался не смотреть другу в глаза. — Она реально помогла нам тогда. Если бы не она, мы бы сейчас с Нугзаром где-нибудь арматуру на металл сдавали. Я быстро, к вечеру буду. Даня злобно пинул мусорное ведро и, не прощаясь, зашагал к выходу, на ходу выкрикивая что-то матерное в адрес проходящих мимо десятиклассников. *** Квартира Лазаревых встретила Мишу привычной тишиной и ароматом лимонной цедры. Но сегодня к нему добавился еще один запах — чего-то сладкого и приторного, похожего на дорогие духи самой Наташи. — Проходи, — она закрыла дверь на два оборота. Наташа была в домашнем шелковом халате винного цвета, волосы распущены, а на лице — ни грамма косметики, что делало её взгляд еще более острым. Миша прошел в гостиную, чувствуя себя так, будто он заходит в клетку к тигрице, которая предварительно надела галстук. — Где записи, которые нужно архивировать? — спросил он, стараясь сохранять деловой тон. Наташа медленно подошла к нему. Она была намного ниже, но Мише казалось, что она возвышается над ним, как Александра Лдово на своих бесконечных каблуках. — Записей нет, Миша. Это был предлог для Ломбарди. Миша замер. — Тогда зачем я здесь? Наташа вплотную приблизилась к нему. Её рука легла ему на грудь, прямо там, где под рубашкой скрывалось сердце. — Ты ведь знаешь, что я живу в мире цифр, логики и идеального порядка. Но иногда… даже в самой точной системе происходят сбои. Гормоны — это биологическая химия, Миша. И мои сегодня решили, что они главнее моего разума. Это мешает мне сосредоточиться на учебе. А мне нужно, чтобы мой мозг работал идеально. Миша ахуел. Он стоял, боясь пошевелиться. — Наташ, ты о чем вообще? — О том, что мне нужна разрядка, — она подняла глаза, и в них не было страсти, только холодный расчет и едва заметный блеск желания. — И ты для этого подходишь лучше всего. Ты мне должен, ты чист, и ты… ты умеешь подчиняться. Ломбарди сделал из тебя идеальную пластичную массу. Я хочу этим воспользоваться. Она развернулась и пошла в сторону своей спальни. — В тумбочке, в верхнем ящике, лежат контрацептивы. Я не приемлю ошибок и случайностей. Иди сюда. Миша стоял в центре гостиной, чувствуя, как у него подкашиваются ноги. В голове всплывали маты Влады Ламиной, рык Дани, усталое лицо Перца… Всё это казалось декорациями к какой-то другой, грязной и понятной жизни. А здесь, в этом стерильном раю, происходило что-то запредельное. Он вошел в её спальню. Комната была выполнена в холодных тонах. Огромная кровать, застеленная серым бельем, стол с микроскопом и стопками книг по квантовой физике. Наташа уже сидела на краю кровати, медленно развязывая пояс халата. — Чего ты ждешь? Раздевайся, — бросила она. — И не забудь про ящик. Миша подошел к тумбочке. Руки дрожали так, что он едва смог открыть ящик. Там, среди аккуратно сложенных блокнотов и ручек, лежала пачка презервативов. Он взял один, чувствуя, как краска заливает лицо. Когда он обернулся, Наташа уже была полностью раздета. Её тело было бледным, почти мраморным, с четко очерченными ключицами и маленькой грудью. Она выглядела как античная статуя, если бы статуи могли смотреть с таким высокомерием. — Ты всё еще в одежде, — заметила она. Миша начал скидывать с себя вещи. Когда он остался в одних трусах, Наташа кивнула на его плечи и шею, где еще виднелись следы от Дани. — Он пометил тебя, как свою территорию. Но сегодня эта территория принадлежит мне. Я хочу, чтобы ты забыл о его грубости. Сегодня всё будет… функционально. Она легла на спину, раздвинув ноги, и Миша почувствовал, как внутри него всё сжимается от странного коктейля из страха и возбуждения. Он забрался на кровать, нависая над ней. Процесс начался не с поцелуев. Наташа не любила нежность — она казалась ей лишним шумом в эксперименте. Её пальцы впились в его плечи, направляя его. Когда Миша коснулся губами её шеи, она лишь коротко выдохнула: — Быстрее. Он надел защиту, чувствуя себя роботом, выполняющим программу. Когда он вошел в неё, Наташа резко вскрикнула, но тут же закусила губу, заглушая звук. Её тело было узким и горячим, в противовес её холодному взгляду. Миша начал двигаться, сначала осторожно, боясь причинить боль, но Наташа обхватила его ногами за талию, притягивая ближе. — Сильнее, Миша. Не жалей меня. Мне нужно… выжечь это напряжение. Её ногти впились в его спину, прямо рядом с теми царапинами, что оставил Ломбарди. Это было похоже на битву за его тело. Даня брал его напором, зубами и яростью. Наташа брала его как законная владелица, забирающая свое по праву. Запах лимона смешался с запахом пота и секса. Миша чувствовал, как теряет контроль. Он смотрел в её лицо — она не закрывала глаза. Она наблюдала за ним, за каждым его движением, будто фиксировала данные в невидимом журнале. — Ты… ты такая горячая, — прошептал Миша, срываясь на хрип. — Молчи, — выдохнула она, выгибаясь дугой. — Просто… продолжай. Ритм ускорился. Миша уже не думал о долгах, о 10 «Б», об отчисленных друзьях. Существовала только эта комната и эта странная, властная девушка под ним. Когда наступила разрядка, Наташа судорожно вцепилась в его предплечья, её глаза на мгновение остекленели, а по телу прошла крупная дрожь. Миша упал рядом, тяжело дыша. В комнате снова стало тихо. Стерильно. Наташа пришла в себя первой. Она села, поправляя растрепанные волосы, и совершенно спокойным голосом произнесла: — В ванной есть чистые полотенца. Вторая полка справа. Приведи себя в порядок и можешь идти. Миша лежал, глядя в потолок. Он чувствовал себя выпотрошенным. — И это всё? — спросил он. — Просто «приведи себя в порядок»? Наташа встала и накинула халат. — А чего ты ожидал, Миша? Стихов под луной? Я получила то, что хотела. Химический баланс восстановлен. Ты отработал еще часть своего долга. Мы в расчете за ту историю с Нугзаром… наполовину. Миша поднялся, чувствуя, как внутри закипает какая-то бессильная злость, та самая, что обычно заставляла пацанов из 10 «Б» лезть в драку. — Ты просто… ты просто пизданутая, Наташ. Ты хуже Ломбарди. Он хотя бы не скрывает, что он животное. А ты прикрываешься своими книжками, а сама… — А сама я человек, — отрезала она, не оборачиваясь. — Со своими потребностями. Иди, Миша. И не забудь: об этом никто не должен знать. Особенно Даниэль. Ты ведь не хочешь проверить, на что он способен, если узнает, что его «лучший друг» был в моей постели? Миша одевался в полной тишине. Когда он выходил из квартиры, в дверях он столкнулся с запахом лемонной цедры, который теперь казался ему тошнотворным. На улице уже стемнело. Он шел по элитному кварталу, и его телефон разрывался от сообщений. Даня: «Сука, Тимоха, ты где? Мы уже вторую бутылку пива открыли. Перец звонил, спрашивал, чё ты на допы не пришел. Живой там?» Даня: «Если она тебя там заперла — я сейчас приду и вынесу ей дверь, мне похуй на её предков». Миша остановился у фонаря и дрожащими пальцами набрал ответ: «Всё норм, Дань. Задержался с бумагами. Иду к тебе. Купи еще чипсов, Алина просила». Он убрал телефон в карман. На его спине ныли свежие царапины от ногтей отличницы, а на шее всё еще желтели следы зубов Ломбарди. Он был зажат между двумя полюсами, двумя безумствами, и кажется, «передоз» в его жизни только начинал входить в критическую фазу. — Пиздец… — прошептал он в пустоту двора. — Какой же это всё тотальный пиздец. В окне второго этажа погас свет. Наташа Лазарева легла спать с идеально чистой совестью и восстановленным гормональным фоном. Пятница закончилась. Впереди были выходные, которые в этом районе никогда не обещали покоя.