Передоз невниманием

Первый понедельник весны в 69-м лицее не принес ни ожидаемого тепла, ни хотя бы намека на пробуждение природы. За окнами продолжала царить серая промозглость, будто зима, оскорбленная календарной сменой, демонстративно отказывалась покидать свои владения. Внутри же, в стенах элитного заведения, обычно пропитанных тяжелым запахом формальдегида из кабинета биологии и едкой химией из лаборатории, сегодня витал непривычный аромат тревожного предвкушения. Для 10 «Б», впрочем, это предвкушение пахло исключительно горечью утреннего кофе из буфета и неизменной долей пиздеца, которую каждый понедельник приносил Эдуард Янович, их классный руководитель, известный как Перец. — Так, уроды, жопы подняли и потянулись! — провозгласила Влада Ламина, хлопнув по столу так, что подпрыгнули даже вечно равнодушные к происходящему учебники. Она стояла у окна, закинув ноги на подоконник, и с аппетитом уплетала бутерброд с колбасой, пахнущей столь же сомнительно, сколь и ее утренний юмор. — Сегодня же первый день весны, блядь! А мы тут сидим, как будто нас вчера похоронили. — Ламина, ты и так выглядишь, как будто тебя вчера похоронили и неделю не откапывали, — лениво отозвался Даниэль Ломбарди, развалившись на своем обычном месте у задней парты. Он уставился в окно, сквозь стекла которого пробивался блеклый утренний свет, придавая его лицу нездоровый, бледный оттенок. Последние дни после того злосчастного визита к Наташе Лазаревой он чувствовал себя так, будто из него выкачали всю энергию. Внутри была какая-то странная, липкая пустота, смешанная с отвращением. Миша Тимофеев, сидевший рядом, лишь молча кивнул. Он тоже не мог отделаться от ощущения, что его будто выпотрошили. Даня был прав. Наташа была не просто холодной, она была… функциональной. Она превращала любой человеческий контакт в задачу, которую нужно выполнить, а потом аккуратно поставить галочку в своем внутреннем чек-листе. И эта мысль, что Даня пережил то же самое, что и он, почему-то не приносила облегчения. Наоборот, она лишь усиливала чувство общего, коллективного унижения. В этот момент дверь кабинета распахнулась, и на пороге появился Перец. Его лицо, как обычно, выражало высшую степень страдания, но сегодня к ней примешивалось ещё и какое-то нервное возбуждение. Он ворвался в класс, сбросил портфель на учительский стол и начал расхаживать по кабинету, потирая виски. — 10 «Б», послушайте меня внимательно! — начал он, и в его голосе слышались нотки чего-то необычного. — У меня для вас две новости. Одна хорошая, одна… ну, вы знаете, как всегда. — Так, Эдуард Янович, начинайте с хорошей, а то мы тут уже на жопе ровно сидим, — крикнул кто-то из класса. Перец нервно сглотнул. — Хорошая новость… нет, к чёрту. Сначала плохая. Мне тут только что Финансов… эта старая гнида… звонил. И, сука, он так орал на меня, будто я ему вчера дачу сжёг. Угадайте, кто опять что-то натворил? Класс 10 «Б» синхронно закатил глаза. — Опять мы, блядь? — проворчал Даня, не отрываясь от окна. — Что на этот раз, Эдуард Янович? Мы что, школу разбомбили во сне? — Хуже! — Перец всплеснул руками. — Вы, блядь, опять обошли охрану, залезли на крышу спортзала и расписали её, суки, граффити! Что за надпись «10 Б — сила, 10 А — могила»?! Это что за дичь?! Это же… это же просто пиздец! За это нам могут дать по шапке, уволить меня могут, а вы… вы, блядь, лицей опозорили! Класс взорвался смехом и одобрительными криками. — Красавчики! — заорала Влада, чуть не подавившись бутербродом. — 10 Б — сила! — Тихо! Уроды! Заткнитесь! — Перец почти плакал. — Финансов теперь будет до конца жизни меня этим попрекать! Он сказал, что 10 «А» никогда такого не сделает! Что они — цвет нации, блядь! Что они… — Ну, это вы, Эдуард Янович, про «цвет нации» уже слышали, — хмыкнул Даня. — Это он каждый день говорит. А теперь про хорошую новость. А то что-то скучно стало. Перец глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться. — Хорошая новость… — начал он, и в его голосе снова появилась нотка интриги. — В 10 «А»… перевёлся новый ученик. Из Москвы. По классу пронесся приглушенный ропот. Новые ученики в 69-м лицее всегда были событием, особенно если они из Москвы и попадали в 10 «А». Это означало, что они были либо гениями, либо детьми очень влиятельных людей. Скорее всего, и то, и другое. Миша тут же почувствовал, как сердце ёкнуло. Новый ученик. В 10 «А». Из Москвы. Автоматически в его голове всплыл образ Наташи. Умный. Воспитанный. Идеальный. Это был её типаж. Даня, видимо, думал о том же. Он отвернулся от окна, его взгляд встретился со взглядом Миши. В глазах друга читалось немое, но очень красноречивое: «Ну, пиздец. Ещё один „жених“ для королевы льда». — Его зовут Александр, — продолжил Перец. — И он, сука, уже успел получить все пятерки за первые контрольные. Финансов уже ходит гоголем, говорит, что это очередное подтверждение превосходства его класса. — Да похуй нам на этого ботаника, — махнула рукой Влада. — Главное, чтобы не лез к нам со своими мозгами. — Он не ботаник, Ламина, — неожиданно резко сказал Перец. — Он… он выглядит очень презентабельно. И, судя по всему, очень воспитан. И, блядь, он уже успел поговорить с Ярославом о каких-то проектах. Финансов просто сияет. Миша почувствовал странное смешанное чувство. С одной стороны, новая угроза. Ещё один потенциальный конкурент, ещё один «идеальный» вариант для Наташи. С другой… если он настолько идеален, то, возможно, Наташа переключится на него. И оставит их с Даней в покое. Это был бы самый лучший вариант. Даня, кажется, тоже уловил эту тонкую нить надежды. На его лице появилась хитрая, едва заметная ухмылка. — Ну-ка, Эдуард Янович, — сказал он, приподнимая одну бровь. — Расскажите поподробнее про этого Александра. Что там за птица? А то мы, блядь, не в курсе, кто там пополнение у «элиты». Перец вздохнул. — Да что рассказывать? Обычный парень. Только, сука, слишком уж идеальный. Я его видел мельком, когда он документы оформлял. Высокий, темноволосый. Одет с иголочки. Интеллигентный, насколько я понял. Ну, типа, все, что вы ненавидите. Класс 10 «Б» снова заржал. Они ненавидели всё, что было «идеальным», «интеллигентным» и «воспитанным». Это было их кредо. *** На большой перемене 10 «Б» вывалился в коридор, как стая голодных волков. Но на этот раз их целью была не очередная выходка, а наблюдение. Главной темой для сплетен и обсуждений стал новый ученик из Москвы. — Слышь, Тимоха, — Даня подтолкнул Мишу локтем. — Пошли, глянем на этого Александра. А то Перец так расписал, что я уже боюсь, как бы он на нас взглядом не кастрировал. Они двинулись в сторону актового зала, где обычно собирался 10 «А». Там всегда было шумно, но по-своему, интеллигентно. Никаких матов, никаких громких криков. Только смех и оживленные беседы. Когда они приблизились, Миша сразу почувствовал эту разницу. В центре небольшой группы, окруженный Александрой, Антониной и, конечно же, Наташей, стоял парень. Высокий, чуть выше Миши, но ниже Дани. Темные волосы, аккуратно уложенные. Классическая рубашка, идеально сидящие брюки. Он держал в руках какую-то книгу, а его лицо, хоть и было сосредоточенным, излучало спокойствие и уверенность. Он говорил тихо, но каждое его слово, казалось, приковывало внимание. Наташа слушала его, чуть наклонив голову, и на её лице была… улыбка. Открытая, легкая, та самая, которую Миша видел только однажды, когда она разговаривала с Ярославом. И которая никогда не предназначалась ему. Даня, стоявший рядом с Мишей, присвистнул. — Ну, блядь, Тимоха, я же говорил! Стопудовый типаж Лазаревой! Красавчик, умник, весь такой начитанный. И главное — спокойный, сука. Прямо как она любит. Миша почувствовал укол ревности, смешанный с… облегчением. Это было странное сочетание. С одной стороны, он видел, как легко Наташа переключила своё внимание. С другой, это означало, что он, возможно, теперь будет свободен. — А как его зовут? — прошептал Миша, хотя он уже знал ответ. — Александр, — ответил Даня. — Из Москвы. Прямо как по учебнику. Финансов сейчас, наверное, уже обосрался от счастья. Александр заметил их. Его взгляд скользнул по ним, задержался на Дане секунды на две, потом вернулся к Наташе. В этом взгляде не было ни осуждения, ни интереса. Просто констатация факта. Они были деталью интерьера. — Видал? — хмыкнул Даня. — Даже не удосужился нас взглядом проткнуть. Ему похуй. Он приехал в свой, блядь, идеальный мир. А мы с тобой, Тимоха, в этом мире просто мусор. — Ну и отлично, — неожиданно для самого себя ответил Миша. — Пусть ему будет похуй. Нам тоже на него похуй. Они развернулись и пошли в сторону своей территории, где Влада Ламина уже орала на кого-то за то, что ей не дали кусок пиццы. *** Даня не был бы Даней, если бы не попытался узнать о новом ученике побольше. Его «связи» в лицее простирались гораздо шире, чем могли себе представить учителя. Он знал кого-то из администрации, кто был готов за небольшую плату (и обещание не поджигать мусорные баки) предоставить информацию. После уроков он потащил Мишу за собой, подальше от посторонних глаз, в их излюбленное место — за старые гаражи, где можно было спокойно поговорить и выкурить сигарету (хотя Даня больше не курил, но привычка оставалась). — Короче, Тимоха, — начал Даня, прислонившись к холодной стене гаража. — Я его пробил. Миша почувствовал, как напрягся. Он знал, что значит «пробил» в лексиконе Дани. Это означало, что Даня каким-то образом достал информацию, которую не должен был доставать. — И что? Даня достал из кармана телефон, пролистал что-то на экране. Его лицо было серьезным, но в глазах плясали чертики. — Зовут его Александр Петров. Перевелся из какой-то там элитной московской школы. Сплошные олимпиады, куча грамот. Отец — какой-то там академик, мать — крупный юрист. Ну, типа, полный фарш. Как я и говорил. Миша слушал, и в его груди нарастала странная смесь облегчения и горечи. Он знал, что Наташе нужен кто-то такой. Кто-то, кто будет соответствовать её стандартам, её идеальной картинке мира. — Ну и что? — спросил Миша, хотя ему уже казалось, что он знает, что Даня скажет дальше. Даня выдержал паузу, наслаждаясь моментом. — А самое интересное, Тимоха, — Даня ухмыльнулся. — Он живёт… в том же доме, что и Лазарева. В том самом ёбаном элитном комплексе, где у неё квартира. Я, блядь, не вру. Я адрес проверил. Это стопудово он. Миша почувствовал, как из него одним махом выпустили весь воздух. Он привалился к гаражу, ощущая, как его ноги становятся ватными. Это было… это было именно то, чего он ждал. То, на что надеялся. То, что означало его освобождение. — Ты… ты серьёзно? — прошептал он, не веря своим ушам. — Абсолютно серьёзно, братан, — Даня кивнул, его ухмылка стала шире. — Этот Александр — её идеальный принц на белом коне. Или, скорее, её идеальная пробирка в лаборатории. Он из её мира, Тимоха. Её типаж. Её… «функциональный» идеал. В этот момент Миша почувствовал такую волну облегчения, что ему захотелось рассмеяться в голос. Или заплакать. Или просто рухнуть на землю и лежать там, пока весь этот пиздец не пройдет. Наташа больше не будет нуждаться в «релаксации» с ним. Или с Даней. У неё теперь есть свой, личный Александр. Свой, блядь, сорт лимона из того же элитного сада. — Ну, пиздец… — выдохнул Миша. — Это… это же… — Это же наше освобождение, Тимоха! — Даня хлопнул его по плечу. — Это значит, что нам больше не придется быть её ёбаными игрушками! Она теперь будет трахать мозги, а может, и не только мозги, этому Александру! А мы с тобой, братан, можем, наконец, выдохнуть! Даня достал пачку сигарет, предложил Мише. Миша взял одну, хотя редко курил. Они зажгли, и горький дым наполнил легкие, смешавшись с запахом сырости и старой краски. — Значит, он… её новый «функциональный» партнер, — прошептал Миша, глядя на тлеющий огонек сигареты. — Не я. Не ты. — Именно, — подтвердил Даня. — Теперь Наташа не будет нуждаться в нас. Она нашла себе кого-то из своего круга. Кого-то, кто идеально вписывается в её ёбаное расписание. Кого-то, с кем ей не нужно притворяться «идеальной Лазаревой», но при этом он будет соответствовать её статусу. А мы с тобой, братан, можем идти нахуй. В смысле, можем, наконец, жить спокойно. Они стояли молча, каждый погруженный в свои мысли. Для Дани, наверное, это было облегчение от груза ответственности и от того странного, опустошающего опыта. Он, возможно, и хвастался своим бесчисленным «опытом», но Наташа стала для него шоком. Это была не просто «девчонка», это была машина, которая использовала его тело и его чувства, не проявляя при этом ни грамма эмоций. И теперь, когда появилась замена, он мог наконец забыть этот лимонный привкус долга, который осел у него на языке. Для Миши это было гораздо сложнее. Смесь облегчения и какой-то странной, необъяснимой боли. Он не любил Наташу. Не хотел быть её парнем. Но осознание того, что он был лишь временной заменой, что он был нужен ей лишь в силу обстоятельств, било по его самолюбию. Он был «удобным вариантом», «другом с привилегиями», а теперь даже эта роль оказалась отнята у него. Он был выброшен, как ненужная вещь, когда появился более качественный аналог. — Сука, — прошептал Миша, глядя на дым, уносящийся в серое небо. — Это же… это же обидно, Дань. Несмотря ни на что. Даня выдохнул дым. — Обидно, Тимоха. Но лучше уж обида, чем быть её ёбаным пылесосом. Поверь мне. Ты туда больше не пойдешь. И я туда больше не пойду. Мы теперь свободны, братан. Свободны от её лимонного проклятия. Миша глубоко вздохнул. Свобода. Это слово звучало как музыка. Свобода от её холодных глаз, от её надменных улыбок, от её требований. Свобода от этого вечного чувства долга, которое висело над ними, как дамоклов меч. Но с этой свободой пришло и осознание. Осознание того, что для Наташи Лазаревой они никогда не были чем-то большим, чем просто инструменты. Что их спасение было лишь инвестицией, которая приносила ей дивиденды в виде их покорности. Они стояли у гаражей, наблюдая, как медленно опускается вечер. Весна всё ещё не спешила вступать в свои права, и вокруг царила холодная сырость. Но внутри Миши, несмотря на lingering горечь, зарождалось что-то новое. Чувство, что он, наконец, может быть собой. Без обязательств, без ожиданий. Без Наташи. — Пошли, Дань, — сказал Миша, бросая окурок на землю и растирая его ногой. — Пошли домой. И знаешь что? Пусть этот Александр… пусть он там разбирается со всеми её ебаными планами. А мы с тобой, братан, заслужили нормальную жизнь. Без всяких лимонных привкусов. Даня кивнул, и на его лице появилась настоящая, невымученная улыбка. — Вот это по-нашему, Тимоха. Вот это по-пацански. И знаешь, я думаю, этот Александр ещё сто раз пожалеет, что перевелся в этот лицей. Потому что быть «идеальным» для Лазаревой — это, блядь, самое хуёвое проклятие, которое только можно придумать. Они пошли прочь от гаражей, оставляя позади серый, холодный мир, пропитанный воспоминаниями о долге и унижении. Впереди была весна. Пусть пока и холодная, но теперь уже свободная. Свободная от Наташи. И это, пожалуй, было самое ценное, что они могли получить. И, возможно, самое горькое осознание за всю их недолгую, но уже полную пиздеца жизнь.