Передоз невниманием

Утро вторника встретило Мишу Тимофеева с какой-то издевательской бодростью. Солнце, пробившееся сквозь рваные облака, било прямо в окно, намекая на то, что весна, пусть и вяло, все же намеревалась вступить в свои права. Миша, однако, не успел даже открыть глаза, как его мир содрогнулся. Три глухих, но настойчивых удара снизу, донесшиеся прямо из-под пола, моментально привели его в чувство. Тупой конец швабры Даниэля Ломбарди в очередной раз тестировал прочность потолочных перекрытий их ебаной хрущёвки. Это был их утренний ритуал, своеобразный сигнал к пробуждению, который Даня придумал после того, как его мобильник в очередной раз накрылся пиздой от удара об стену. — Ну, сука, Ломбарди, — пробормотал Миша, натягивая одеяло на голову. — Дай хоть пять минут, блядь. Но Даня не был бы Даней, если бы сдался. Еще три удара, еще настойчивее, с каким-то мстительным подтекстом. Миша обреченно вздохнул. Вставать все равно пришлось бы. Он потянулся, намереваясь грациозно спрыгнуть с кровати, но ноги, предательски запутавшись в одеяле, подвели его. С грохотом, достойным падения метеорита, он рухнул на пол, врезавшись плечом в старую батарею. Первая реакция — боль, вторая — дикий, безудержный смех. Лежа на холодном линолеуме, Миша хохотал так, что наверняка было слышно этажом ниже. Это было так по-детски, так глупо, и в то же время так освобождающе. Последние дни, после истории с Александром Петровым и осознанием того, что они с Даней, кажется, навсегда освободились от «лимонного проклятия» Наташи Лазаревой, были наполнены какой-то странной эйфорией. Будто с его плеч свалился огромный, невидимый груз. И теперь можно было просто смеяться над собственной неуклюжестью. Он пару раз стукнул ногой в пол, давая Дане ответный сигнал: «Я живой, урод! И ты меня разбудил!» Снизу послышался приглушенный, но довольный гогот. День задался. Отлично. Миша поднялся, потирая ушибленное плечо. Пока он шел на кухню, чтобы заварить себе дешевого чая, в голове крутились мысли. Странные мысли. Последнее время он чувствовал, что что-то изменилось. В нем самом. В его восприятии мира. Или, точнее, в его восприятии одного конкретного человека. Раньше, когда они с Даней были втянуты в этот пиздец с Наташей, Миша ощущал лишь отвращение, унижение и желание выбраться из этого дерьма. Даня был его сообщником, его братом по несчастью, единственным человеком, который понимал весь абсурд ситуации. Их дружба была крепкой, проверенной драками, пьянками и общей ненавистью к системе. Но теперь, когда угроза Лазаревой, казалось, миновала, что-то изменилось. Миша ловил себя на том, что стал непроизвольно искать взгляд Дани в коридоре, хотя раньше они просто сталкивались, как само собой разумеющееся. Ему вдруг стало важнее, что думает Даня о его новой шутке, чем реакция кого-либо еще. Он стал замечать мелочи: как Даня поправляет свои растрепанные волосы, когда нервничает; как он морщит нос, когда ему что-то не нравится; как его глаза искрятся, когда он придумывает очередную выходку. И самое главное — ему стало невероятно комфортно рядом с Даней. Комфортнее, чем с кем-либо еще. Будто весь мир вокруг мог рухнуть, но пока рядом Ломбарди, все будет в порядке. Миша встряхнул головой, пытаясь отогнать эти мысли. Что за хуйня? Он что, совсем поехал? Дружба — это нормально. Тем более такая крепкая, как у них. Но это было что-то другое. Что-то, что заставляло его чувствовать себя… иначе. Ближе. Как будто он хотел сократить до нуля любое расстояние между ними. Он даже начал замечать какие-то... эстетические детали. Как черты Даниэля кажутся чётче, когда он смеётся, как солнечный луч ложится на его скулу. Полный пиздец. Завтракая наспех, он обдумывал свои ощущения. Это не было похоже на то, что он чувствовал к девчонкам, с которыми ему приходилось пересекаться. Там была какая-то поверхностная симпатия, желание пофлиртовать, что-то доказать. А тут… Тут было глубже. Нежнее. И страшнее. Как будто он открыл в себе какую-то новую дверь, за которой было что-то неизведанное и потенциально опасное. Он не мог понять, что это за перемены в его «ориентации», но они были ощутимы. Он просто держался ближе. И хотел держаться еще ближе. *** Даня уже ждал его у подъезда, как обычно, с сигаретой в зубах, хотя бросил курить пару недель назад. Просто привычка. Или способ скрыть нервозность. Миша вышел, застегивая на ходу куртку, и Даня моментально поймал его взгляд. — Ну чё, Тимоха, живой? — Даня выдохнул облачко дыма. — Слышал, как ты там ебнулся. Думал, у тебя уже шифер поехал. — А ты, блядь, меньше шваброй махай, — отмахнулся Миша, но внутри разлилось тепло от его заботы. Это была забота по-пацански, грубая, но искренняя. — Что сегодня по плану, урод? — По плану — выжить на уроках Перца, не получить пиздюлей от Финансова за вчерашнюю надпись, — Даня усмехнулся, — и не сдохнуть от скуки. А потом можно и в Доту зарубиться. Они двинулись по привычному маршруту к лицею. Утро было прохладным, но на душе было неожиданно легко. Наверное, из-за вчерашнего осознания, что Александр Петров теперь станет главной головной болью Наташи. — Как думаешь, этому Александру уже успела Лазарева мозг выебать? — спросил Миша, неожиданно для самого себя, просто чтобы поддержать разговор. Даня фыркнул. — Да стопудово. Она же не может без этого. Нашла себе нового «функционального» партнера, блядь. Из того же сорта, что и она сама. Высокоинтеллектуального, безэмоционального ублюдка. Ему, наверное, уже расписание на полгода вперед составила, как и когда ему релаксировать. Миша усмехнулся. В его словах была такая искренняя ненависть, что это отзывалось в нем чем-то своим, похожим. — Значит, мы свободны? По-настоящему? — Ну, блядь, а как ты думаешь? — Даня посмотрел на него, и в его глазах блеснуло что-то, что Миша не мог сразу расшифровать. — Пока этот Александр будет занимать её внимание, мы с тобой, Тимоха, можем расслабиться. Она же не будет на двух фронтах сразу. Ей же это, сука, не по науке. Они шли молча, и Миша чувствовал, как его взгляд непроизвольно задерживается на Дане. На том, как его волосы растрепались на ветру, как его руки, обычно сжатые в кулаки, теперь расслабленно болтаются. На том, как он чуть щурится от солнца. Эти мелочи, которые раньше были просто фоном, теперь приобрели какую-то новую, странную значимость. По пути они встречали других лицеистов. Группки девчонок из 10 «А» шли, обсуждая что-то на повышенных тонах, их голоса были тонкими и пронзительными. Мимо пронеслись парни из старших классов, громко смеясь и матерясь. Все было как обычно. Но для Миши что-то было по-другому. Он чувствовал, что он теперь часть чего-то более осязаемого, более… настоящего. Часть этого «мы с тобой, Тимоха». И это «мы» внезапно обрело для него гораздо больший вес, чем раньше. *** Первый урок — литература с Перцем. Эдуард Янович, как всегда, пытался привить 10 «Б» любовь к прекрасному, что было равносильно попытке научить диких обезьян цитировать Шекспира. Он стоял у доски, размахивая томиком Есенина, и с театральным пафосом декламировал что-то про «золотую рощу». — Итак, мои юные вандалы, — Перец окинул класс страдальческим взглядом. — Сегодня мы будем говорить о природе, о чувстве прекрасного, о… — А о чувстве, когда тебе пиздюлей дадут за граффити, мы будем говорить, Эдуард Янович? — вставила Влада Ламина, сидевшая на своей обычной задней парте, закинув ноги на стол. — А то что-то я не чувствую себя прекрасной, когда знаю, что Финансов уже, наверное, кляузу пишет. Класс заржал. Перец простонал. — Ламина, ради всего святого! Ты же девушка! Где твоя утонченность?! — Утонченность осталась под слоем краски на спортзале, Эдуард Янович, — парировала Влада, вызывая новый приступ смеха. Миша тоже улыбнулся, но его взгляд, словно магнитом, притягивался к Дане. Даня сидел рядом, подперев голову рукой, и лениво рисовал что-то в тетради. На его лице была обычная скучающая гримаса, но Миша заметил, как уголки его губ чуть дрогнули от шутки Влады. Он смотрел на Даниэля, и в его голове проносились странные образы. Как будто он видел его впервые. И это новое «впервые» было намного интереснее и притягательнее, чем все, что он видел до этого. «Что за хуйня со мной?» — подумал Миша. Это было ненормально. Он никогда так не пялился на Даниэля. Никогда не ловил себя на том, что его взгляд буквально скользит по его чертам, задерживается на шее, на линии челюсти. Это было… возбуждающе? Странно. Очень странно. Он почувствовал, как щеки предательски покраснели. Даня, почуяв его взгляд, повернул голову. — Чё пялишься, Тимоха? Я что, клоун? — Да нет, просто… — Миша запнулся, пытаясь придумать оправдание. — Просто думаю, как бы нам от Перца не получить по шее за то, что мы нарисовали. Даня лишь хмыкнул, возвращаясь к своим каракулям. Миша отвернулся, чувствуя себя полным идиотом. Но взгляд все равно непроизвольно возвращался к Дане. Следующий урок — математика. Миша всегда ненавидел математику. Цифры, формулы, уравнения — все это казалось ему бессмысленным набором символов. Сегодня, однако, скука была оттеснена чем-то другим. Он сидел, уставившись в учебник, но мысли были далеко. Он продолжал анализировать свои чувства к Дане. Была ли это просто привязанность? Дружба? Или что-то… большее? Он пытался вспомнить, когда это началось. После случая с Наташей? Или раньше? Он не мог точно определить момент, но чувствовал, что это накапливалось постепенно, как вода в ведре. И теперь ведро было почти полным. Он вспомнил тот вечер, когда Даня пришел к Наташе вместо него. Вспомнил ту злость, которую он почувствовал, когда представил их вместе. Он тогда списал это на ревность к Наташе, на то, что она использовала его друга. Но теперь… теперь ему казалось, что это была ревность совсем другого рода. Ревность к Дане. К тому, что Наташа касалась Дани. Миша сжал кулаки под партой. Это было неправильно. Он был нормальным пацаном. Он всегда интересовался девчонками. Правда, не особо успешно, но все же. А теперь… теперь его голова была забита Даней. Его глазами, его смехом, его запахом. Даня, сидящий рядом, лениво протянул ему записку. На ней было нарисовано лицо Перца с усами, как у Гитлера, и подпись: «Скоро он отойдет от шока, и тогда нам пиздец». Миша невольно улыбнулся. Это было так по-даневски. Просто, грубо, но смешно. И он почувствовал, как внутри него что-то отзывается. Тепло. Нежность. И это снова его напугало. *** Большая перемена в 69-м лицее была зоной боевых действий. 10 «Б» был в эпицентре. Влада Ламина, как всегда, что-то громко организовывала. Сегодня предметом её внимания стал новый автомат с кофе, который Финансов поставил в холле 10 «А» класса. — Слышь, пацаны! — крикнула Влада, её голос разносился по коридору. — Этот ебаный Финансов поставил автомат с латте! С латте, блядь! А нам что? Нам, сука, только чай без сахара! Это несправедливо! — И что ты предлагаешь, Ламина? — усмехнулся Даня. Он и Миша стояли чуть поодаль, наблюдая за этим цирком. — Разбомбить его? — Почти! — Влада сверкнула глазами. — Мы должны заклеить все кнопки суперклеем! Пусть эти мажоры из «А» подавятся своим латте! Класс одобрительно загудел. Миша, однако, был менее заинтересован в диверсии, чем в том, что Даня стоял так близко. Их плечи едва касались, и Миша чувствовал каждый импульс, исходящий от Даниэля. В этот момент из-за угла показалась группа из 10 «А». Во главе, конечно же, Наташа Лазарева и Александр Петров. Они шли, оживленно беседуя о чем-то, и Александр держал в руках какие-то чертежи. На лице Наташи была та же легкая, чуть загадочная улыбка, которую Миша видел вчера. Она принадлежала Александру. И это должно было принести ему облегчение. Но вместо облегчения Миша почувствовал лишь легкое покалывание где-то в груди. Он посмотрел на Наташу, на её идеальную фигуру, на её безупречную прическу. Раньше он испытывал к ней странную смесь влечения и отвращения. Теперь… теперь он чувствовал себя абсолютно равнодушным. Это было так, будто она перестала существовать для него как объект какого-либо интереса, кроме как нечто, освободившее его от тяжкого бремени. Его взгляд скользнул от Наташи к Александру. Он был действительно красив. Умен. Идеален. И это была их территория. Идеальный мир идеальных людей. Даня, заметив их, лишь фыркнул. — Ну, вот и они, блядь. Два сапога — пара. Смотри, Тимоха, как они там щебечут про свои ебаные уравнения. Миша невольно сжал кулак. Даня словно почувствовал это. Он положил руку на плечо Мише, дружески сжимая его. — Забей, братан. Пусть они там сами разбираются со своими идеальными мирами. А нам с тобой, блядь, есть чем заняться. Автомат с латте ждет своего часа. Миша посмотрел на руку Дани на своем плече. Тепло. Крепко. И это было в сто раз приятнее, чем любая улыбка Наташи Лазаревой. Он кивнул. — Пошли. Надо отомстить за чай без сахара. Они двинулись к автомату, оставив позади идеальный мир 10 «А». Но Миша чувствовал, что мир вокруг него изменился. И это было связано не с Наташей, не с Александром, а с Даней. С тем, как он себя чувствовал рядом с ним. *** Обед в столовой 69-го лицея был отдельным видом искусства. Или, скорее, видом выживания. 10 «Б» всегда занимал свой собственный стол, превращая его в остров хаоса посреди океана порядка. Сегодня Влада Ламина метала макароны с сыром в направлении кого-то из младшеклассников, а остальные громко обсуждали детали предстоящей «операции Лаптевич» по заклеиванию автомата. Миша и Даня сидели рядом, деля на двоих порцию сомнительного гуляша. Миша почти не ел, он был слишком погружен в свои мысли. Его взгляд снова и снова возвращался к Дане. — Ты чё, Тимоха, сегодня какой-то задумчивый? — Даня толкнул его локтем. — Тебе что, Лазарева приснилась? Или Перец тебе про Есенина до утра рассказывал? — Да нет, блядь, — Миша отмахнулся. — Просто… просто думаю. — О чём? — Даня поднял бровь, и в его глазах была неподдельная заинтересованность. — О том, как мы вчера крышу спортзала расписали? Или о том, что надо бы тебе уже с какой-нибудь девчонкой замутить, а то ты совсем киснешь? Миша почувствовал, как внутри все сжалось. Девчонки. Раньше это было естественным. А теперь… теперь это казалось таким далеким, таким неинтересным. — Да пошёл ты, Ломбарди, — пробурчал Миша. — Сам мути. У тебя же опыта дохуя. Даня фыркнул. — Опыта дохуя, это да. Но не для такого, Тимоха. Наташа меня там так отъебала… в смысле, так мозги выебала, что я теперь, кажется, вообще на девчонок смотреть не могу. Миша чуть не подавился. Это было так по-даневски, так грубо, но в то же время так искренне. И эта искренность заставляла его чувствовать себя еще сильнее привязанным к нему. Он посмотрел на Даниэля. На его чуть растрепанные волосы, на шрам над бровью, который он получил в какой-то драке. На его сильные руки, которые сжимали вилку. Внутри него все кричало: «Вот оно! Вот то, что я чувствую! Это не дружба! Это что-то другое!» Но что именно? Он не мог найти слов. Было страшно. Страшно признаться себе в этом, страшно даже подумать об этом вслух. Это было такое табу, такое запретное чувство, которое пацаны не испытывают друг к другу. Или… испытывают? «Это просто последствия стресса, — пытался убедить себя Миша. — Из-за Наташи. Из-за всего этого дерьма. Мозг просто ищет опору, ищет того, кто рядом. И это Даня». Но эта рационализация не работала. Каждый раз, когда он смотрел на Даниэля, когда он слышал его голос, когда он чувствовал его присутствие, внутри него разливалось такое тепло, такая необъяснимая тяга, что никакая логика не могла её заглушить. *** Послеобеденные уроки всегда были испытанием для психики. История с престарелой учительницей, которая вечно засыпала на своих лекциях, была идеальным фоном для блужданий ума. Миша сидел, уставившись в окно, и его мысли снова возвращались к Дане. Даня сидел рядом, что-то шептал Владе, которая хихикала и кидалась в кого-то скомканными бумажками. Миша не слушал их разговор, он просто наблюдал за Даней. Его профиль, его жесты, его смех. Все это казалось ему теперь невероятно значимым. «Неужели я… гей?» — эта мысль пронзила его, как ледяной шип. От неё стало холодно, даже несмотря на то, что в классе было тепло. Страх. Паника. Это было что-то, о чем он никогда не думал. Он всегда считал себя обычным пацаном, который гоняет мяч, дерется и пытается подкатить к девчонкам. А теперь… теперь эта мысль крутилась в его голове, не давая покоя. Но потом он посмотрел на Даниэля снова. На то, как он улыбается. И страх отступил, уступив место какой-то странной, но приятной нежности. Может быть, это было не про «гей», а про «Даня». Про конкретного человека. Про эту связь, которую они пережили. Про этот передоз невниманием, который они оба испытали от Наташи, и который, возможно, заставил их искать внимания друг у друга. Последний урок — физкультура. Это всегда было облегчением. Выплеснуть энергию, покричать, забыть обо всем. Сегодня был волейбол. Миша всегда играл неплохо, но сегодня его движения были какие-то неловкие, сбитые. Он постоянно отвлекался. Даня, как всегда, был в своей стихии. Он прыгал, смеялся, отбивал мячи с невероятной силой. Его тело было сильным, ловким, полным энергии. Миша ловил себя на том, что следит за каждым его движением. Как напрягаются мышцы на его руках, когда он бьет по мячу. Как он приземляется, как его волосы растрепываются. В какой-то момент, когда Миша неловко принял мяч, Даня подбежал к нему. — Ты чё, Тимоха, сегодня как мешок с говном? — Даня толкнул его в плечо, но в этом толчке не было злости, только игривость. — Сосредоточься, блядь! А то мы продуем из-за тебя! Миша почувствовал прикосновение его руки к своей руке, когда они поправляли мяч. Легкое, мимолетное. Но для Миши оно было как электрический разряд. Он поднял глаза на Даниэля, и в его взгляде, кажется, было что-то большее, чем просто дружеское участие. Он видел это. Даня посмотрел на него чуть дольше обычного, прежде чем снова сосредоточиться на игре. В его глазах мелькнуло что-то… что-то неопределенное. Неужели он тоже что-то чувствует? Или Миша просто накручивает себя? Они продолжили играть, но Миша чувствовал, что больше не может просто играть. Его мысли, его чувства — все было сосредоточено на Дане. Это было одновременно и пыткой, и какой-то странной, новой радостью. *** После школы они, как обычно, пошли вместе. Домой. Миша пытался завести разговор о чем-то отвлеченном, но все его мысли были заняты Даней. — Ну, что сегодня делать будем? — спросил Даня, когда они завернули за угол. — Может, в приставку рубанем? Или к Иззи зайдем, она там опять какую-то херню рисует. — Давай, — Миша кивнул, и почувствовал, как сердце ёкнуло. — Только… ну, можно просто посидеть. Без приставки. Даня удивленно посмотрел на него. — Ты чё, приболел, Тимоха? Ты же без Доты и дня не живешь. — Да просто… — Миша запнулся. — Просто устал. Хочется покоя. Даня пожал плечами. — Ну, как хочешь. Мне похуй. Лишь бы ты не кис. Они шли молча. Миша чувствовал, как Даня чуть замедляет шаг, чтобы идти с ним в ногу. Это была такая мелочь, но для Миши она значила так много. Он хотел прикоснуться к Дане. Просто прикоснуться. Почувствовать его тепло. Он не знал, что это было. Дружба? Привязанность? Или что-то, что ему придется назвать страшным, непонятным словом? Он посмотрел на Даниэля. Даня был его всем. Его лучшим другом, его братом, его сообщником. А теперь… теперь он был чем-то большим. Чем-то, что пугало и притягивало одновременно. Когда они подошли к дому, Даня остановился. — Ну, я пойду, — сказал он. — Ты там чё, собираешься медитировать или что? Миша посмотрел на него. В его глазах было столько всего невысказанного. — Не, Дань. Просто… просто посижу. Один. Даня кивнул, и уже собирался открыть дверь подъезда, как Миша невольно схватил его за рукав. — Дань… Даня обернулся. Его взгляд был вопросительным. — Чё такое, Тимоха? Миша отпустил его рукав. Он не мог ничего сказать. Ничего не мог объяснить. Это было слишком сложно. Слишком страшно. — Да ничего, — прошептал он. — Просто… просто так. Даня посмотрел на него еще секунду, потом кивнул. — Ладно. Если что, звони. Или стучи шваброй. Он улыбнулся, и эта улыбка была такой же, как всегда. И в то же время — такой другой. Для Миши. Даня скрылся за дверью подъезда. Миша поднялся на свой этаж, вошел в квартиру. Скинул куртку, рюкзак. И рухнул на кровать. Он лежал, уставившись в потолок, и его мысли крутились в бешеном водовороте. Весь день, каждый момент, каждое прикосновение, каждый взгляд — все возвращалось к Дане. Эта новая, странная близость. Этот «передоз невниманием» от Наташи, который, возможно, толкнул его в объятия чего-то совершенно нового. Он думал о Наташе. О той пустоте, которую он чувствовал рядом с ней. Об этом лимонном привкусе. И он понял. То, что он чувствует к Дане, было совсем другим. Это было не пусто. Это было полно. Полно эмоций, полно вопросов, полно страха и какой-то дикой, необъяснимой надежды. Это было не лимонное проклятие. Это было что-то другое. Что-то, что, возможно, изменит всю его жизнь. Миша закрыл глаза. Он был на пороге чего-то нового. Чего-то, что он не мог понять, но что уже завладело им полностью. И он знал. Этот день был лишь началом. Началом чего-то большого. И очень, очень пугающего. Но он не мог от этого бежать. Он просто… хотел держаться ближе. К Дане.