Приручить змею

Май 1998 года

Хогвартс, окрестности замка

      Гарри Поттер не помнил, как оказался на этом холме.       Был ли это кто-то из авроров, тащивших его под руки, когда он потерял сознание после того, как последний удар Волдеморта отразился в него же? Или он пришёл сюда сам, повинуясь инстинкту, который гнал его прочь от замка, от криков, от запаха смерти?       Он не знал. Память о последних минутах битвы превратилась в клочья — вспышки зелёного, чей-то крик, боль в шраме, а потом темнота.       Сейчас он стоял на вершине холма, откуда открывался вид на озеро и восточное крыло замка, и смотрел, как догорает Хогвартс. Точнее — как догорает то, что от него осталось. Огонь уже не ревел, не пожирал камень с жадностью дракона. Он устало лизал обломки стен, лениво переползал с балки на балку, выбрасывал в серое майское небо клубы чёрного дыма. Где-то внизу колдовали маги в форменных мантиях — Министерский Чрезвычайный Корпус, кто бы мог подумать, что у них есть даже такая структура. Они тушили пожары, разбирали завалы, выносили тела.       Гарри смотрел на них и не чувствовал ничего.       Совсем ничего.       Внутри была пустота. Выжженная земля. Пустыня, где не осталось ничего живого. Ни радости от победы. Ни горя от потерь. Ни злости. Ни страха. Только тишина и звон в ушах.       Он посмотрел на свои руки.       Они были в чужой крови. Запёкшаяся, тёмная, она забилась под ногти, покрыла коркой ладони, размазалась по запястьям. Гарри попытался вспомнить, чья это кровь, и не смог. Женщина из семейства Боунс? Тот парень из Когтеврана, который заслонил собой первокурсницу? Или сам Волдеморт, рассыпавшийся в прах, забрызгавший его чем-то тёмным и липким? Он не знал. Он вообще ничего не знал.       — Гарри!       Голос долетел до него как сквозь толщу воды — приглушённый, далёкий, почти нереальный.       — Гарри! Твою мать, Гарри!       Кто-то схватил его за плечи и развернул к себе. Рон. Рыжий, веснушчатый, с безумными глазами и разбитой губой. Живой. Ужасно, невероятно живой. Он тряс Гарри так, что голова моталась из стороны в сторону.       — Ты как? Ты цел? Ты слышишь меня? Гарри!       — Слышу, — сказал Гарри.       Голос будто чужой. Хрипло. Словно не он говорил, а кто-то другой внутри него. Рон замер, вглядываясь в его лицо. В глазах друга плескалось что-то странное — облегчение пополам с ужасом. Он нашёл Гарри, но боялся, что нашёл не совсем.       — Ты... ты в порядке? — спросил Рон тише.       — В порядке.       — Гарри, Фред...       И тут Рон сломался.       Гарри смотрел, как лучший друг, с которым они прошли через всё — через тролля в подземельях, через василиска, через дементоров, через пожирателей смерти, через годы войны — как этот друг сгибается пополам и начинает рыдать. Громко, навзрыд, не стесняясь, не пытаясь сдержаться. По-настоящему.       Гарри обнял его.       Это было единственное, что он мог сделать. Просто стоять и держать Рона, чувствуя, как трясутся его плечи, как мокнет рубашка от слёз. Своих слёз не было. В пустыне не бывает дождя.       — Он просто был там, — бормотал Рон между всхлипами. — Мы сражались, а потом он просто стоял и смеялся, как всегда, а потом... проклятие... оно попало прямо в него, Гарри, прямо в него...       — Я знаю, — сказал Гарри.       Он не знал. Он ничего не знал. Он не видел, как погиб Фред. Он вообще мало что видел в той битве — только бежал, искал, убивал. Но Рону нужно было, чтобы он знал. Чтобы он был рядом.       — Я здесь, — добавил Гарри. — Я с тобой.       Час спустя, когда Рон немного успокоился и ушёл помогать Джорджу, который с момента смерти близнеца не произнес ни слова, Гарри остался один.       Он спустился с холма и побрёл туда, где кипела работа. Мимо него проносились люди в форменных мантиях, несли носилки, выкрикивали приказы. Кто-то окликнул его по имени, кто-то хлопнул по плечу, кто-то пожал руку. Гарри кивал, улыбался, отвечал что-то — механически, не вникая в смысл.       Он подошёл к тому месту, где складывали тела.       Их было много. Слишком много. Рядами, накрытых белыми простынями, они лежали на траве, и целители в белых мантиях ходили между ними, проверяя — вдруг кто-то ещё жив. Вдруг ошибка.       Гарри прошёл вдоль первого ряда. Остановился у одного из тел. Простыня сползла, открывая знакомое лицо.       Лаванда Браун.       Когда-то она встречалась с Роном. Смеялась, гадала на чаинках, строила планы. Теперь она лежала здесь, с остекленевшими глазами, и Гарри смотрел на неё и думал: ей было семнадцать. Всего семнадцать лет.       Дальше был Колин Криви. Маленький, всегда с камерой в руках, вечно бегающий за ним с вопросами. Колину было шестнадцать. Он не должен был участвовать в битве — его отправили в подземелья с младшими курсами. Но он сбежал. Прибежал сражаться. И погиб.       Гарри отвёл взгляд.       Он не мог на это смотреть, но и уйти не смог.       Кто-то тронул его за плечо. Гарри вздрогнул, резко обернувшись, рука метнулась к палочке. Рядом стояла Гермиона. Уставшая, почерневшая от копоти, с заплаканными глазами, но собранная. Гермиона всегда была собранной, даже в полном аду.       — Гарри, пойдем, — сказала она мягко. — Тебе нужно отдохнуть.       — Я в порядке.       — Ты не в порядке. Ты стоишь здесь уже полчаса и смотришь на мёртвых.       Гарри моргнул. Полчаса? Ему казалось — пять минут.       — Пойдём, — повторила Гермиона и взяла его за руку.       Она повела его прочь от тел, прочь от замка, к палаточному лагерю, который разбили для выживших. Гарри шёл послушно, как ребёнок, и чувствовал только одно — тепло её пальцев. Оно было почти невыносимым. Хотелось выдернуть руку, но он терпел. Потому что это Гермиона. Потому что она хотела как лучше.       В палатке медиков было душно и тесно.       Раненые лежали на койках в три ряда, стонали, бредили, просили пить. Целители сновали между ними, накладывая повязки, заваривая зелья, считая пульс. Гарри усадили на свободную койку в углу, и какая-то пожилая ведьма в белой мантии принялась водить над ним палочкой, бормоча диагностические заклинания.       — Переломов нет, — бормотала она. — Внутренних повреждений нет. Проклятий нет. Недосып, лёгкое магическое истощение. Попейте вот это.       Она сунула ему в руку флакон с тонизирующим зельем. Гарри послушно выпил. Вкуса не почувствовал.       — Отдыхайте, — сказала ведьма и ушла к следующему пациенту.       Гарри лёг на койку, уставился в брезентовый потолок. Рядом кто-то стонал. Дальше кто-то плакал. Ещё дальше целительница уговаривала парня без ноги не дёргаться. Шум, гам, суета. Гарри закрыл глаза.       Зелёный свет.       Он открыл глаза. Снова закрыл.       Зелёный свет. Крики. Лицо Волдеморта, распадающееся на части. Снова крики. Гарри сел. Сердце колотилось где-то в горле. Дышать было трудно.       — Не получается? — раздался голос слева.       Гарри повернулся. На соседней койке лежал парень из Пуффендуя — кажется, его звали Эрни. Одна рука у него была замотана бинтами, лицо в ссадинах, но глаза смотрели ясно.       — Что? — переспросил Гарри.       — Заснуть не получается? — Эрни усмехнулся криво. — У меня тоже. Каждый раз, как закрою глаза, вижу это. Снова и снова.       Гарри промолчал.       — Ты молодец, — вдруг сказал Эрни. — Ты нас спас.       — Я не спасал, — ответил Гарри глухо. — Я просто... сделал то, что должен был.       — Ты всегда так делаешь, — Эрни смотрел на него с каким-то странным выражением — благоговением пополам с жалостью. — Всегда делаешь то, что должен. А кто-то должен сделать что-то для тебя?       Гарри не нашёл, что ответить.

***

      Утро пришло слишком быстро.       Гарри не спал. Он просто лежал, глядя в потолок, и ждал, когда кончится ночь. Мысли путались, прыгали с одного на другое — лицо Волдеморта, улыбка Фреда, глаза Седрика, мёртвая Лаванда. Калейдоскоп смерти, который невозможно остановить. Когда рассвело, он поднялся и вышел из палатки.       Лагерь уже проснулся. Люди суетились, собирали вещи, готовились к похоронам. Гарри поймал себя на том, что не знает, куда идти. Домой? А где дом? Нора? Хогвартс разрушен. Улица Тисовая? Туда он не вернётся никогда.       — Гарри!       Джинни бежала к нему через лагерь. Красивая, рыжая, живая. Она бросилась ему на шею, обняла крепко-крепко.       — Я так боялась за тебя, — шептала она. — Ты пропал после битвы, мы искали тебя, думали...       — Я здесь, — сказал Гарри.       — Здесь, — она отстранилась, всматриваясь в его лицо. — Ты как?       — Нормально.       Она не поверила. Гарри видел это по глазам. Но промолчала. Взяла его за руку и повела завтракать.       Похороны длились три дня.       В первый день хоронили защитников Хогвартса — всех, кого удалось опознать. Гарри стоял в первом ряду и слушал, как Макгонагалл произносит речь. Она говорила о мужестве, о чести, о том, что погибшие не напрасно отдали свои жизни. Гарри смотрел на гробы и думал: а что бы он сказал, если бы его попросили? Он не знал. Слова казались пустыми.       Во второй день хоронили тех, кого не опознали. Их было меньше, но гробы стояли так же ровно. Родственники рыдали. Гарри стоял и не чувствовал ничего.       В третий день были отдельные похороны — для самых близких.       Фреда Уизли похоронили на семейном участке возле Норы. Гарри стоял рядом с Роном и Джорджем, держал их за плечи, когда они опускали гроб в землю. Джордж так и не сказал ни слова. Он просто смотрел на могилу брата-близнеца пустыми глазами.       Люпина и Тонкс похоронили вместе, как они и хотели. Гарри смотрел на два гроба, стоящих рядом, и думал о Тедди. О ребёнке, который остался сиротой. О себе. После похорон был поминальный ужин в Норе.       Дом Уизли, всегда такой шумный и весёлый, сейчас казался чужим. Люди говорили вполголоса, пили чай, вспоминали погибших. Кто-то плакал, кто-то смеялся сквозь слёзы. Гарри сидел в углу гостиной и смотрел, как Молли суетится на кухне, пытаясь накормить всех. Она делала это автоматически, как заведённая — готовка помогала ей не думать. Джинни села рядом. Положила голову ему на плечо.       — Ты устал, — сказала она.       — Да.       — Пойдём спать.       Они поднялись наверх, в его комнату. Гарри шёл и думал о том, что сейчас будет. О том, что должен хотеть этого. О том, что Джинни ждёт.       В комнате было темно. Джинни подошла к нему, обняла, поцеловала. Гарри ответил — механически, как научился за эти дни отвечать на прикосновения. Её губы были мягкими, тёплыми, пахли мятой.       Она разделась сама, не спрашивая. Гарри смотрел на неё — на гладкую кожу, на изгибы, на рыжие волосы, рассыпавшиеся по плечам. Она была красива. Она была его девушкой. Он любил её.       Почему же он ничего не чувствовал?       Джинни прижалась к нему, потянулась к пуговицам его рубашки. Гарри позволил. Она расстегнула, провела руками по груди, поцеловала в ключицу. И тут это случилось.       Картинка вспыхнула перед глазами — яркая, цветная, страшная. Беллатриса наклоняется над ним, улыбается, в глазах безумие. Палочка утыкается в кожу. Круцио. Боль, раздирающая каждую клетку. Крик, вырывающийся из горла. Снова Круцио. Снова боль. Снова крик.       — Нет! — Гарри отшатнулся, едва не упав с кровати. — Нет, не надо!       Джинни замерла. В темноте Гарри видел её глаза — растерянные, испуганные, полные боли.       — Гарри? Что случилось?       — Ничего, — выдохнул он. — Ничего, Джин, просто... не сегодня. Пожалуйста.       Она молчала долго. Потом кивнула.       — Ладно. Я понимаю. Тяжелый день.       Она оделась и ушла. Дверь закрылась почти беззвучно. Гарри остался один. Он лежал на кровати, глядя в потолок, и чувствовал, как слёзы текут по щекам. Он не плакал с детства — с того самого дня, когда понял, что слёзы ничего не меняют. Но сейчас они текли сами, и он не мог их остановить.       Что с ним не так? Почему он не может быть нормальным? Почему прикосновение любимой девушки вызывает у него ужас, а не желание? Ответа не было.       Только тишина и темнота.       Рассвет застал его в том же положении — лежащим на спине, смотрящим в потолок. Глаза опухли, голова раскалывалась, но сна не было ни в одном глазу.       Гарри встал, оделся и вышел из дома, пока все ещё спали. Он шёл по полям, не разбирая дороги. Просто шёл, чтобы двигаться, чтобы не думать. Холодный утренний воздух обжигал лёгкие, туман стелился по земле, где-то вдалеке пели птицы.       Мир жил дальше. Война кончилась.       А он, Гарри Поттер, победитель, герой, остался здесь — один, сломанный, пустой.       И он не знал, что делать дальше.