Как соблазнить наследного принца?

      Украшенный к празднику зал гудел от голосов множества гостей, и все увлечённо о чём-то переговаривались, обсуждая дела, семейную жизнь и даже проблемы с засухой в одном из регионов, что было вполне предсказуемо, учитывая небывалые погодные условия. Крипа и Видура явно спорили, и иногда в их беседу вклинивался мудрый Бхишма, но все разговоры мгновенно стихли, стоило появиться Пандавам. Их не видели в Хастинапуре много лет, и этот визит был настоящим историческим событием, которое, без сомнения, войдёт в летописи. Для некоторых придворных сыновья Панду за это время успели стать практически мифическими героями, которые правили в какой-то далёкой и процветающей Индрапрастхе, подобной легендарной Айодхье или городу богов, хотя до неё было всего-то два дня пути. Те, кто хорошо знал как Пандавов, так и их прошлую вражду с Кауравами, смотрели настороженно, а некоторые, вроде Шакуни, который так и не покинул Хастинапур, с нетерпением ожидали конфликта, чтобы, вероятно, убедиться, что даже годы мира не могли изменить сути, а знаменитая всем вражда так и не утихла полностью.       Пандавы прекрасно осознавали, что оценивать их будут со всех сторон, включая внешний вид, поэтому надели свои лучшие одежды и украшения, и даже Духшасана, хоть и не упустил возможности презрительно фыркнуть, не мог не признать, что пятеро братьев были красивы. Многие ошибочно считали, что до безумия праведный Юдхиштхира был ещё и страшным аскетом, одеваясь скромно и невзрачно, но это было большим заблуждением, хотя в нём действительно не было ни капли кокетства Накулы или вызывающей роскоши Дурьодханы. На нём был дхоти из белоснежного шёлка высшего качества с золотой полоской из чистого золота по краю, уложенный идеально ровными складками — ни одного лишнего сантиметра, ни одной небрежности. В этом был весь Юдхиштхира: он показывал свой статус не вычурно, но так, чтобы всем, даже самым большим скептикам, было всё ясно. Уттария царя была из такого же белого и тончайшего муслина. По всей её поверхности шла золотая вышивка, но не сплошная, а отдельными нитями, расходящимися лучами от центра спины, и когда свет падал на Юдхиштхиру сзади, казалось, что за его спиной сияли невероятной красоты крылья. На шее у него было массивное золотое ожерелье, на руках — несколько браслетов в таком же стиле, в ушах — небольшие серьги с рубинами и алмазами вокруг них. Юдхиштхира выглядел не вызывающе, но при этом умудрялся приковывать к себе многочисленные взгляды. Дурьодхана, увидев его, явно одобрительно хмыкнул, а Духшасана что-то процедил ему в ухо, на что старший Каурава только отмахнулся. Должно быть, там было какое-то оскорбление в сторону кузена, которое Дурьодхана почему-то не поддержал.       Если Юдхиштхира вызывал много внимания к своей персоне, то Накула, вошедший последним, хотя был старше Сахадевы, вызвал всеобщий фурор. Он на секунду задумался над тем, стоило ли одеваться так, чтобы перещеголять царя и родного брата, но потом решил, что Юдхиштхира не обиделся бы, и надел всё самое лучшее, а лучшим был тот самый наряд, на который он недавно взял деньги в долг у близнеца. И, безусловно, в нём Накула был подобен божеству, спустившемуся к людям на праздник и посетившему его своим присутствием.       Дхоти из золотисто-медового шёлка был высшего качества, не уступая в цене тому, что был на Юдхиштхире. Узор каймы из чистого золота изображал лотосы с лепестками из мелкого жемчуга, вплетёнными прямо в ткань. Дорогой пояс шириной в три пальца был весь покрыт чеканкой в виде переплетающихся виноградных лоз, и в каждую гроздь винограда был вправлен сапфир цвета ночного неба или розовый турмалин. При каждом шаге принца пояс вспыхивал синим и розовым. Уттария была тончайшей, почти прозрачной, цвета топлёного молока, и по всей ткани были рассыпаны вытканные золотом звёзды и луны вперемешку с лепестками жасмина. Накула накинул уттарию на одно левое плечо, открывая весь правый бок. Край ткани ниспадал до пояса сзади, а спереди свисал длинный конец, расшитый золотом так густо, что там уже не было видно основы — только сияние. Этот конец Накула то закидывал на плечо, то перебрасывал на руку, играя им, как веером. Отдельного внимания заслуживали его дивные украшения: три нити жемчуга — жемчужины размером с ноготь мизинца, идеально круглые, с голубоватым отливом. Они лежали прямо на голой коже, спускаясь почти до солнечного сплетения. Между жемчужными нитями висел кулон-подвеска — изумруд в форме капли, обрамлённый алмазами, и при каждом шаге он мягко покачивался, вспыхивая зелёным. Чуть выше локтя Накула надел золотое кольцо в виде свернувшейся кобры с капюшоном. Ниже, на запястье, располагались три тонких браслета из золота с изумрудами, которые при каждом движении издавали едва слышный мелодичный звон. На левом запястье был только один браслет, но зато особый: плоский, из лунного камня, оправленный в золото. В ушах принца блестели золотые серьги, инкрустированные бирюзой и алмазами. В густые чёрные волосы были вплетены тонкие золотые нити и мелкие цветы жасмина, и приятный аромат сопровождал его повсюду, как облако. Глаза его были подведены чёрной сурьмой и казались бездонными.       Накула был похож на бога любви, который сошёл с картины и решил прогуляться по дворцу. Его тело было обнажено ровно настолько, чтобы видеть каждый мускул и подчёркивать каждое движение, но при этом обнажённая часть была буквально залита золотом и каменьями. Он сиял, звенел, благоухал и переливался, зная, что все смотрели именно на него. И не просто смотрели, а любовались и восторгались его внешним видом, который во много раз переплюнул махараджу Юдхиштхиру. Кто-то сказал бы, что старший Пандава допускал огромную ошибку, позволяя своему младшему брату наряжаться куда заметнее него на важном празднике, но сам Юдхиштхира уже много лет как смирился с заскоками Накулы и его потребностью в постоянной красоте. К тому же, царь Индрапрастхи знал себе цену и показывал себя так, как считал нужным, и это работало, потому что его разглядывали с не меньшим интересом, чем Накулу.       Юдхиштхира пристальными взглядами никогда не наслаждался, но принимал их как должное, потому что было положено, а вот Накула с восторгом купался во внимании. Можно было заметить, что он приковывал к себе взгляды не только женщин, но и даже некоторых мужчин, и внимание одного из них было ему особенно лестно, потому что этим наблюдателем внезапно оказался сам Дурьодхана. Принц Хастинапура буквально не сводил с него глаз, и Накула был готов поклясться, что тот пожирал его своими глубокими тёмными глазами. На пару секунд между ними даже установился зрительный контакт, но то ли Дурьодхана смутился, то ли его что-то отвлекло, но он отвернулся, а потом заговорил с сидящим рядом Карной.       Пандавов усадили на почётные места рядом с Дхритараштрой и Дурьодханой, а Накуле показалось, что наследный принц снова быстро оглядел его с головы до ног, пока он не опустился на подушку. Такой интерес был более чем приятен, и в красивой голове Накулы уже начали зарождаться некоторые идеи на этот счёт, хотя пока что они ещё не успели в полной мере оформиться.       Стол ломился от угощений, и Бхима, напрочь забыв обо всех тревогах и подозрениях, принялся охотно пробовать всё подряд. Арджуна был более сдержан и положил себе совсем немного чего-то, но к еде практически не притрагивался и только цедил какое-то лёгкое вино, исподлобья поглядывая на Карну и Кауравов, словно ожидая, что те прямо сейчас бросятся на его старшего брата с кулаками. Сахадева тоже ел совсем немного — едва что-то поклевал, как птичка, и сейчас внимательно смотрел в свою тарелку, то ли гадая на остатках риса, то ли вычисляя, когда ему станет плохо, если в еде был яд. Юдхиштхира вёл себя совершенно обыденно и попробовал всего по чуть-чуть. Накула не отставал от него, но в основном налегал на сладости, которые в Хастинапуре были очень уж хороши. И в этот момент слегка прокашлялся царь Дхритараштра. Стоило этому случиться, как Дурьодхана обречённо прикрыл глаза, и это действие было с поразительной синхронностью повторено Духшасаной и Карной, которые, судя по всему, тоже уже успели познать силу речей махараджи.       — Вы не представляете, как я рад, что вы приехали к нам на такой чудесный праздник, сыновья Панду, — улыбнулся Дхритараштра, и Накула оценил эти слова как вполне искренние. — Жаль, что его самого здесь нет. Он был бы так рад вас видеть, я в этом уверен. Панду… Вы знаете, я ведь его старше. На год, кажется. Или на два? Или же мы одного года, и я старше на несколько дней? Надо у Видуры спросить, он все годы помнит. У него память… ох, какая память!       Дурьодхана налил себе ещё один кубок вина покрепче и почти залпом выпил его, уже зная, что на трезвую голову слушать это будет просто невозможно. Юдхиштхира же улыбнулся словам дяди и кивнул, словно предлагая ему продолжить, хотя тот и не мог увидеть этого жеста.       — Мы росли вместе, всегда были рядом, — вздохнул царь, вспоминая и поправляя уттарию, которая и так лежала идеально. — Мы какое-то время жили в одной комнате, и Панду, как сейчас помню, начинал улыбаться, только проснувшись. Я не видел, разумеется, но чувствовал его улыбку. Она, знаете, была такой тёплой, будто могла согреть кого угодно. Я ещё думал: чему он улыбается? Солнце только встало, есть хочется, а он улыбается. Я спрашивал: «Панду, ты чего?» А он говорит: «Просто день новый. Радоваться надо». Я тогда не понимал, а теперь понимаю, что улыбаться надо каждому утру, даже если ты его не видишь. Он ведь всегда говорил, что моя слепота — это не недостаток, а уникальная особенность, а я ему никогда не верил и говорил, что это проклятие.       Накула подцепил пальцами целую гроздь винограда, начиная отправлять в рот одну виноградинку за другой и чувствуя, что предупреждение Дурьодханы было не таким уж и лишним. Хорошо, что у него и правда были браслеты, которые можно будет перебирать, когда виноград и другие фрукты кончатся. Нет, конечно, Накула был не против послушать про отца, но желания сидеть так несколько часов, когда можно было поболтать много с кем и узнать местные сплетни, не было. В конце концов, он был обязан походить по залу и покрасоваться собой перед другими, чтобы все смотрели и восторгались.       — Он любил бегать. Быстрее всех во дворце, — Дхритараштра на секунду замолчал, погружаясь в воспоминания, но тут же продолжил: — Мы играли в догонялки: я, он и Видура. Видура всегда в кустах прятался, хитрый был, а Панду бежал открыто, по прямой, и всё равно его никто поймать не мог. Я однажды пытался, слушал его шаги, чтобы понять, где он, и бежал изо всех сил, а он обернулся на бегу и сказал: «Дхритараштра, ты быстрее, чем думаешь, а если споткнёшься и упадёшь, то я обязательно тебя поймаю!» И я правда бежал быстрее. Ради него и его улыбки.       Арджуна впился взглядом в царя, впитывая, кажется, каждое слово. Даже Юдхиштхира при необходимости умел мысленно абстрагироваться, если ему было скучно, но третий Пандава был готов слушать самую скучную информацию до посинения. Возможно, поэтому его так любил Кришна с его пространными рассуждениями о смысле бытия. Арджуне можно было рассказывать об этом часами без перерывов, и если остальные братья иногда с трудом подолгу слушали Васудеву, то этот при каждом затяжном монологе едва не плакал от восхищения и чуть ли не записывал каждое слово кузена, поэтому и речь дяди пока что, по крайней мере, ничуть не утомляла его.       — Потом мы выросли, начали учиться военному делу, — махараджа откинулся на спинку трона. — Крипа тогда ещё молодой был, знаете, совсем молодой. Он Панду хвалил постоянно. «Панду то, Панду сё, Панду лучший лучник, Панду лучший мечник». Я не завидовал, нет. Я гордился, потому что он мой брат. Я никогда не видел, но всегда слышал, как он стреляет, и думал: вот он, настоящий царь. Не тот, кто сидит на троне, а тот, кто может защитить.       Сахадева едва слышно фыркнул и сжал руки в кулаки под столом, чтобы не было видно, но Дурьодхана явно заметил, потому что невольно отвёл взгляд и сделал вид, будто ничего не произошло. Накула прекрасно всё понял: да, вот это, чистейшей воды лицемерие. После смерти Панду наследником стал тогда ещё несовершеннолетний Юдхиштхира, для которого регент Дхритараштра должен был хранить трон, но когда племянники вернулись из ашрама, добрый дядюшка скинул им в дар лес под названием Кхандавапрастха и сказал делать там, что они хотят, а наследным принцем Хастинапура и будущим царём станет его собственный старший сын. Дхритараштра отобрал это право у первенца своего якобы любимого младшего брата, а, по слухам, и вовсе когда Панду стал править вместо него, так как слепой не мог стать правителем, Дхритараштра чуть ли не возненавидел младшего брата и почти перестал общаться с ним. И теперь этот же человек имел совесть говорить, что всегда видел в Панду настоящего царя, хотя с детства сам мечтал о троне и, как старший, всегда считал, что именно он его и займёт. Накула посмотрел на Юдхиштхиру, пытаясь понять его реакцию, но тот ничуть не изменился в лице, даже если ему было неприятно.       — Однажды мы охотились в лесу у подножия Гималаев, — всё глубже погружался в воспоминания Дхритараштра. — Точнее, охотился скорее Панду, а я слушал, как звенела тетива на его луке. Вечером мы сидели у костра, и Панду рассказывал… ох, что же он рассказывал? Что-то про риши, который встретился ему в лесу. Или про демона? Нет, про демона это потом было. Или сначала? Забыл. Но он рассказывал, а я слушал и смотрел на огонь. Я чувствовал, что огонь был красивый, а лицо Панду было ещё красивее, потому что он говорил и снова улыбался. Он всегда улыбался, когда говорил о хорошем, и я уже научился распознавать по его речи, какая у него улыбка в данный момент. А когда он говорил о плохом… он не улыбался. Он становился серьёзным, как гора. Я один раз спросил: «Панду, почему ты такой серьёзный?» А он говорит: «Потому что я думаю, как сделать так, чтобы у всех было хорошо. Даже у тех, кто меня не любит». Вы представляете? Даже у тех, кто его не любит. А его все любили. Ну, почти все.       Накула очень хотел съязвить и сказать: «Да, махараджа, любили все, кроме вас. Особенно, когда он стал царём, а не вы», но пришлось сдержаться, чтобы не стать причиной бесповоротно испорченного вечера. Он и так видел, что Дурьодхане было неприятно, что отец рассказывает всё это так, словно в самом деле боготворил Панду. Когда-то такое, может, и было, пока они были совсем молодыми, но последние годы жизни отец Пандавов едва ли мог получить хоть капельку тепла от своего старшего брата.       — Помню, как он женился на Кунти, — Дхритараштра тяжело вздохнул и сделал очередную длинную паузу. — Красивая, говорят, была… она и сейчас красивая, наверное. Я не вижу, но слышу по голосу. У неё голос… как… как… не могу сравнить. Как вода в горах. Когда Панду привёл её во дворец, я стоял у входа и слушал, как она идёт. Лёгкие шаги, браслеты звенят, а Панду рядом, смеётся. Я тогда подумал: вот оно, счастье. Вот как выглядит счастье. Я не видел его, но я его слышал. Оно звучало как смех Панду и шаги Кунти. А потом… потом он уехал.       В этот раз царь замолчал надолго, и была надежда, что на этом всё закончится, но он просто собирался с мыслями. Накула понял, что о младшем брате он говорил и правда нередко, но только после того, как кто-то напоминал о его существовании. Тогда Дхритараштра считал своим святым долгом начать пересказывать всю историю семьи с самого рождения. Может, таким способом он пытался показать, что якобы скучал по Панду, что могло быть в какой-то мере правдой, но Накула больше склонялся к тому, что дядя до сих пор боялся осуждения со стороны тех, кто продолжал считать его узурпатором, а этими разговорами он показывал, что не переставал помнить о младшем брате.       — Как было печально, когда он ушёл в изгнание в лес, — проговорил Дхритараштра, и Накула заметил, что даже Юдхиштхира едва заметно, но всё же поморщился — знал ведь, что дядюшка ничуть не расстроился, но за столько лет он вполне мог и сам поверить в то, что говорил уже в сотый раз. — Вы знаете эту историю, наверное. Видура говорит, никто не виноват в этом, а я думаю… я думаю, что виноватых вообще нет. Есть только судьба. Или карма. Или просто так сложилось. Панду уезжал, я стоял у ворот. Я слышал, как уезжает его колесница, слышал его лошадей. Он обернулся в последний момент и, я думаю, помахал рукой. Мне. Лично мне. И крикнул: «Дхритараштра, брат, я вернусь!» Я поверил. Я всегда ему верил. Он не вернулся.       На этих словах Бхишма слегка покачал головой, а Видура тяжело вздохнул и опустил глаза. Сахадева переглянулся с Накулой, и они синхронно понимающе кивнули друг другу. Да, эту историю знали все, и правда была в том, что Панду ушёл с жёнами пешком, а не на колеснице, а возвращаться в Хастинапур не то чтобы планировал, поэтому и кричать нечто подобное Дхритараштре никак не мог. Накуле невольно стало самую малость жаль дядю, который действительно придумал себе столько всего, что забыл, как всё случилось на самом деле. И как потом, по тем же слухам, Дхритараштра радовался рождению своего сына и представлял его на троне Хастинапура, а не сына Панду.       — А потом приехали вы пятеро, когда мой любимый брат уже умер, — пальцы царя нервно теребили край уттарии, а слепые глаза смотрели поверх голов. — Вы его продолжение. Юдхиштхира, ты такой же прямой, как он. Бхима, ты такой же сильный. Арджуна, ты такой же меткий. Накула… ты такой же красивый, вылитый Панду в молодости, когда он на праздники наряжался. Я не видел, конечно, но он всегда приходил ко мне и давал потрогать ткань и украшения. Сахадева… ты такой же умный, он тоже любил звёзды рассматривать. Я помню, мы лежали с ним на крыше, и он рассказывал мне про звёзды. Панду столько всего знал, столько всего…       Дурьодхана скучающе вертел в пальцах кубок с вином и шёпотом переговаривался с Карной, уже практически не обращая внимания на отца, который если и слышал откуда-то шёпот, — а он наверняка слышал, — то не придавал этому значения. Карна заинтересованно кивал, периодически поворачиваясь в сторону царя и делая вид, что был очень увлечён его рассказом о великом царе Панду, но стоило Дурьодхане слегка пихнуть его под столом, вновь возвращая к их разговору, как царь Анги тут же терял нить повествования Дхритараштры.       — Мы часто молчали вместе, — казалось, поток воспоминаний будет бесконечным и никогда не закончится, а Пандавы успеют состариться прямо в Хастинапуре и умереть. — Мы сидели на ступеньках дворца и молчали. Я смотрел на закат, мечтая хотя бы разок увидеть его. Он тоже смотрел, и нам не нужно было слов. Я тогда думал: вот оно, родство. Не когда говоришь, а когда молчишь и понимаешь, что другой чувствует то же самое. А потом… потом он ушёл. И я остался один. С темнотой. Вы знаете, каково это — быть слепым? Нет, вы не знаете. Вы видите свет, лица, цвета. А я… я только слышу и помню. Я помню его голос. Помню его шаги. Помню, как он смеялся. Помню, как он плакал, когда его кто-то обижал. Он плакал, а я всегда стоял рядом и не знал, что делать. Я просто клал руку ему на плечо, и он затихал. Он всегда затихал, когда я клал руку ему на плечо. Мы были почти близнецами. Не по рождению, а по духу.       Тут и терпение Арджуны начало иссякать, но не от того, что он устал, а из-за слов о слезах отца. Его пальцы с такой силой сжали кубок, что тот едва не треснул, но Юдхиштхира быстро посмотрел на него и чуть заметно покачал головой, прося держать себя в руках хотя бы до тех пор, пока они не окажутся в покоях. Бхима тоже окончательно перестал есть и молча смотрел на остатки мяса в своей тарелке. Сахадева прикрыл глаза, и Накуле показалось, что он сам едва сдерживал рвущиеся наружу слёзы. Это всё было таким враньём, потому что все братья помнили, как однажды, вернувшись в Хастинапур после обучения, случайно подслушали разговор Бхишмы и Видуры, которые вспоминали, что уже после коронации Панду тот как-то попросил старшего брата о помощи, но Дхритараштра оттолкнул его. В тот день Видура нашёл молодого царя сидящим и рыдающим на полу его покоев. Это Дхритараштра довёл его до слёз и никакую руку ему на плечо не клал, никого он не утешал, и никакими близнецами по духу они никогда не были. Точнее, в последние годы уж точно. Дурьодхана увидел реакцию кузенов, но, что удивительно, в его глазах не было ни капли злорадства, а лишь искреннее сочувствие. Даже Карна ненадолго перестал глядеть на Арджуну с неприязнью и подозрением.       — Я часто думаю: а что, если бы я тогда поехал с ним в лес? — внезапно спросил Дхритараштра, не ожидая ответа, а Накула, как и все остальные, подумал, что никуда бы он не поехал, потому что поспешил занять трон. — Если бы сказал: «Панду, я слепой, но я пойду с тобой, я буду слышать за тебя, я буду рядом»? Может, он бы не… не заболел? Может, проклятие бы не сработало? Глупости, конечно. Проклятие есть проклятие. Риши не шутят. Но думать об этом приятно. Думать, что ты мог быть рядом, что ты не оставил. Я оставил его. Я остался здесь, на троне, который мне не нужен, а он ушёл туда, где ему было хорошо. В лес. Он любил лес. Говорил: «В лесу деревья не врут, звери не предают, только люди всё портят». Он прав был. Люди всё портят. И я… я тоже человек. Я тоже портил. Не со зла, нет. Просто… просто не всегда знал, как правильно.       От взгляда Накулы не укрылось, как Дурьодхана лёгким жестом дал Юдхиштхире понять, что и это всё скорее ложь или то, во что его отец верил, хотя все хорошо понимали, что трон-то он ещё как хотел, а вот портить всё и правда мог не со зла, а от зависти, что, впрочем, был немногим лучше.       — Однажды, перед самой его смертью, мне приснился сон, — слова лились из Дхритараштры нескончаемым потоком, но голос слегка охрип, и была надежда, что эта пытка скоро закончится. — Мы снова маленькие, бежим по дворцу, и он смеётся, и я смеюсь, и солнце светит так ярко, что глаза режет. А я ведь тогда видел, во сне видел. И Панду оборачивается ко мне и говорит: «Дхритараштра, не бойся темноты. Темнота — это просто отсутствие света. А я всегда буду рядом, даже если ты меня не видишь». Я проснулся и заплакал. Потому что понял: он прощается. И правда… через месяц пришла весть.       После этого Дхритараштра тяжко, совсем по-старчески вздохнул, хотя ему было только около шестидесяти. Он тяжело поднялся с трона, и за ним тут же поднялась Гандхари.       — Ладно, что-то… что-то разговорился я, дети Панду. Вы тут посидите ещё сами, повеселитесь, вы молодые. А я… пойду я. Дурьодхана, сынок, проконтролируй тут, чтобы всё нормально было. Всё-таки дорогие гости приехали. Панду хотел бы, чтобы…       — Конечно, отец, я понял, — поспешил ответить Дурьодхана. — Отдыхайте.       Дхритараштра и Гандхари удалились, и все дружно выдохнули. После этого праздник наконец-то перешёл в более активную фазу, и все начали общаться друг с другом на более интересные темы, не касающиеся хоть и великого, но уже давно покойного Панду.       Накула попробовал уже третий сорт вина, чуть сладковатый, и одобрительно хмыкнул. В Индрапрастхе такого не было, и надо будет намекнуть Юдхиштхире, чтобы узнал, где в Хастинапуре его закупали или же вдруг делали сами. Накула был бы не прочь пить такое дома. Он и Сахадеве дал попробовать, но тот назвал это безумно сладким пойлом и переключил своё внимание на что-то более терпкое. Такое же скучное, как и сам Сахадева.       Юдхиштхира продолжал пробовать какие-то десерты, при этом ведя деловую беседу, и, по воле судьбы, его собеседником неожиданно оказался недовольный и хмурый Духшасана, сидящий рядом. Он такой компании явно не хотел и не знал, куда деться от кузена, с которым абсолютно не желал разговаривать, но правила приличия и взгляды Дурьодханы не позволяли ему просто нахамить и уйти. В конце концов, Юдхиштхира был не только двоюродным братом, но ещё и царём соседнего царства, поэтому приходилось проявлять должное почтение. Накула, очень хорошо зная любовь Дхармараджи к долгим рассуждениям на абсолютно любую тему, не удержался и осторожно подсел чуть ближе, чтобы была возможность подслушать, о чём с таким увлечением говорил старший брат.       — Брат Духшасана, как всё-таки удачно, что мы сидим рядом, — улыбнулся Юдхиштхира. — Я как раз хотел спросить совета у человека твоего… опыта. Скажи, как в Хастинапуре решают вопрос с подачей воды для омовения стоп гостям? У нас в Индрапрастхе возникла небольшая коллизия.       — Э-э… ну, как обычно, — вяло ответил Духшасана, насторожившись от вопроса, но ещё надеясь поскорее отделаться. — Слуги приносят, мы моем. Что за коллизия?       — В том-то и дело, что не «как обычно»! — с воодушевлением воскликнул Юдхиштхира, и его глаза загорелись. — Ты не поверишь, но у нас возник спор между брахманами, ведающими приёмом, и слугами из западного крыла. Одни считают, что воду нужно подавать строго в медных кувшинах, потому что медь очищает. Другие настаивают на серебре, потому что серебро — это статус, а медь, дескать, для простых дней. Я, конечно, склоняюсь к меди, потому что шастры…       — Слушай, а вон Бхима опять за третьим блюдом тянется, ты посмотри… — это была слабая и откровенно смешная попытка не столько сменить тему, сколько отвлечь внимание царя на что-то другое, чтобы тот завёл беседу с тем же Бхимой.       — Да, Бхима любит поесть, это мы обсудим позже, — Юдхиштхира даже не посмотрел в сторону брата, продолжая: — Так вот, на чём я остановился? На шастрах. Согласно комментариям Медхатитхи к «Ману-смрити», вода для омовения стоп должна подаваться в сосуде, который не использовался для других целей, но возникает вопрос: а если кувшин новый, но сделан из сплава? Понимаешь, какая тонкость? Сплав — это уже не чистая медь, а значит…       — Значит, надо чинить сплав… то есть, я хотел сказать, чинить кувшины? — с тихим ужасом спросил Духшасана, который, как подозревал Накула, на самом деле не слишком-то разбирался в таких нюансах.       — Вот именно! — кивнул Юдхиштхира, активно жестикулируя. — Но чинить или всё-таки менять? Я создал специальную комиссию из трёх брахманов и одного счетовода. Они уже два месяца изучают вопрос. И знаешь, к какому выводу они пришли? Что надо различать утреннее омовение и вечернее! Утром, когда стопы ещё чистые, можно и в медном, а вечером, после прогулки по дворцу, когда пыль въедается в кожу, — тут уже нужно серебро, потому что оно лучше отводит…       — Отводит пыль? — с полной обречённостью уточнил Духшасана и тут же пожалел об этом, потому что Юдхиштхира продолжил с ещё большим энтузиазмом:       — Энергетику! Серебро отводит дурную энергетику. А медь — накапливает. Представляешь, какой тонкий баланс? Я даже составил таблицу. Хочешь, покажу? У меня где-то тут свиток с собой… Я думал показать его Дурьодхане, но с ним мы поговорим позже.       Накула понятия не имел, зачем брат притащил с собой этот свиток, но он был просто огромный, а когда он развернул его прямо перед лицом Духшасаны, то заслонил от него весь стол и танцовщиц, за которыми принц наблюдал последние минут десять этого диалога. Это было единственным, что спасало его от смерти от скуки. Дурьодхана, видя мучения младшего брата, только как-то удовлетворённо усмехнулся, наблюдая за этим представлением с таким наслаждением, что Накула подумал, уж не специально ли он усадил рядом с Юдхиштхирой именно Духшасану в наказание за какие-то очень страшные грехи. Или же Дурьодхана просто был хорошо подготовлен и знал, что его ждёт, если помимо речей отца придётся весь вечер ещё и болтовню махараджи Индрапрастхи об омовении стоп слушать.       — Смотри. Вот здесь расписано по часам: первые два часа после рассвета — медь, — Юдхиштхира водил пальцем по строкам, то и дело смотря на Духшасану, чтобы убедиться, что он его слушал. — Затем, до полудня — серебро, но только если гость не брахман и не кшатрий выше третьего колена. Для брахманов высшего посвящения только золото, а для воинов, возвращающихся с охоты… Тут самое интересное! Если охота была утренняя, то вода должна быть тёплой, а кувшин — только медный, потому что железо от запаха крови может заржаветь. Если же охота вечерняя… ну, ты понимаешь, это уже совсем другой протокол. Я даже написал трактат на эту тему. Пять глав. Хочешь, пришлю список? Там есть раздел про температуру воды в зависимости от времени года и количества гостей. Например, для зимы…       — За что мне это? — пробормотал Духшасана так тихо, что Накула с трудом разобрал слова. — Я же зло, я же должен хотеть убивать, а я просто хочу, чтобы он замолчал…       — Что? — переспросил Юдхиштхира, поднимая глаза. — Прости, я не расслышал. Ты что-то сказал про убивать? Нет-нет, убивать на охоте — это одно, а вода для омовения — это священнодействие. Нельзя смешивать. Кстати, о смешивании. У нас был спор, можно ли смешивать воду из Ганги и из Ямуны для омовения стоп? Одни говорят, что смешивать нельзя, потому что это разные энергии, другие — что можно, потому что обе священные. Я лично считаю, что смешивать нужно, но в пропорции три части Ганги к одной части Ямуны, потому что Ганга — мать, а Ямуна — сестра. Матери нужно больше. Хотя сестра тоже… Но это если гость мужчина. А если гостья женщина, то пропорция обратная. И тут мы подходим к вопросу о температуре воды для цариц… И ты когда-нибудь думал о том, что зло — это просто отсутствие добра? Как тьма — отсутствие света? Это прямо перекликается с учением о гунах в «Санкхья-карике». Тьма — это тамас, свет — саттва. Но знаешь, что интересно? В контексте воды для омовения тамас проявляется, если вода застоявшаяся, поэтому мы всегда берём проточную воду, а если не можем, то трижды переливаем её из кувшина в кувшин, чтобы насытить праной. Я как раз разработал оптимальное количество переливаний и выяснил, что семь раз — это минимум, а девять — идеально, но девять требует много времени, поэтому для массовых приёмов мы остановились на семи с дополнительным окуриванием благовониями. Благовония, кстати, тоже надо выбирать в зависимости от сезона. Сандал для зимы, жасмин для лета, а для сезона дождей — особый состав из…       Накула, что скрывать, не без удовольствия наблюдал за страданиями Духшасаны, надолго застрявшим рядом с Юдхиштхирой, который пока что не планировал заканчивать свои рассуждения, а взять и нагрубить по-прежнему было крайне нежелательно, и оставалось лишь терпеть. Духшасана превратился в статую, и даже вино в его кубке уже не приносило должного наслаждения.       — Духшасана, ты побледнел, — заботливо сказал Юдхиштхира. — Выпей воды. Кстати, ещё кое-что о воде…       Царь справедливости был неисправим, и если Пандавы уже давно знали, как остановить речь старшего брата, когда было совсем невтерпёж, то Духшасана, разумеется, понятия не имел, как заткнуть Юдхиштхиру хотя бы на пару минут, чтобы была возможность улизнуть.       В целом вечер проходил хорошо и благопристойно. Остальные Кауравы были тише воды, ниже травы и старались не отсвечивать, и никто не пытался никак оскорбить или обидеть гостей из Индрапрастхи, а после ухода Дхритараштры атмосфера и вовсе стала куда более расслабленной. И в этот момент, беседуя с Викарной о новых тканях из Ванги, Накула провёл взглядом по Дурьодхане. Взрослый роскошный мужчина с шикарным телом, которое он демонстрировал с гордостью, густые чёрные волосы, тёмные глаза… Дурьодхана был уж больно хорош собой, а всё красивое притягивало Накулу к себе, как магнит. И раньше этой красоты кузена Накула почему-то не замечал. Это было безумство, но очень приятное, потому что беседы о тканях хоть и радовали его, но были банальными, а в голове уже зрел невероятный, рискованный и крайне заманчивый план, в котором Дурьодхана был одним из главных героев. Что если… попытаться соблазнить самого наследного принца Хастинапура?