Как соблазнить наследного принца?

      В эту ночь Сахадева не ложился спать. Он несколько раз подробно изучил планы хастинапурского дворца и проложил наиболее подходящий маршрут до покоев Духшасаны. Никто, кроме Юдхиштхиры, не знал, что им и Накулой в своё время занимались лучшие специалисты. Близнецы всегда были немного позади трёх старших братьев, и никто не воспринимал их всерьёз, считая просто красивым приложением к царю Индрапрастхи. Бхима был силой, Арджуна — голосом совести и смертоносным оружием, которое все видели, а Накула и Сахадева не бросались в глаза и как бы тихо занимались своими делами. Если бы только кто-то знал страшную правду, которая окружала личности самых младших Пандавов. Дрона вымуштровал близнецов сражаться в честном бою и быть настоящими воинами, однако другие мастера научили их совсем иному мастерству, о котором нельзя было говорить вслух и которое держалось в тайне даже от Бхимы и Арджуны, пускай те и были братьями.       Старый гандхарец с выцветшими глазами, словно зная, что в будущем его царь создаст семье Пандавов сплошные проблемы, учил их метанию клинков в прыжке с переворотом. «Кшатрий бьёт в лицо, — говорил он, — но лицо прикрыто щитом. Настоящий воин бьёт туда, куда враг не смотрит. В прыжке ты видишь цель сверху, а она не успевает вовремя среагировать». Накула схватывал на лету, а Сахадева просчитывал траекторию. Уже через месяц после начала выматывающих тренировок они могли попасть в монету с десяти шагов, кувыркаясь в воздухе. Этот же гандхарец, одежда которого всегда пахла горькими травами, учил их ещё и обращению с ядами, но не теми, что убивали сразу — это было для глупцов. Он учил их ядам, что убивали через месяц, через полгода, через год. Ядам, которые нельзя было обнаружить, потому что их не было в теле, и они лишь заставляли сердце медленно слабеть, а разум — туманиться. Это были яды, которые добавляли в вино по капле, и враг умирал своей смертью, а никто не додумывался спросить, была ли это не естественная смерть. Сахадева запоминал всё, а Накула то и дело морщил нос, но слушал внимательно. «Красота — лучшая защита, — говорил учитель. — Тебе поверят быстрее, если ты красив. Запомните это, принцы».       Другой мужчина, из Каши, похожий на статую из слоновой кости, учил их шпионажу: как сливаться с толпой, как менять походку, как говорить голосом другого человека, как плакать, когда нужно было вызвать жалость, и как смеяться, чтобы никто не заподозрил лжи. «Ты, — говорил он Накуле, — будешь отвлекать. Твоя красота — это оружие. Ты войдёшь в комнату, и все будут смотреть на тебя, а твой брат тем временем сделает дело». Накула тогда довольно улыбнулся, а Сахадева лишь вздохнул, понимая, что судьба определила их роли задолго до того, как они сами их осознали.       Слепой старик из Магадхи, который не говорил ни слова, учил их двигаться в абсолютной темноте. Месяцами они бродили по подземельям, где не было ни единого лучика света, учились слышать дыхание противника, чувствовать вибрацию пола от его шагов и находить выход по движению воздуха. Сахадева полюбил темноту: в ней не нужно было улыбаться и казаться кем-то другим. В ней можно было быть собой, и это было его настоящей стихией, где он чувствовал себя комфортно, словно рыба в воде.       Были и другие: мастер взломов, показывавший, как открыть любой замок тремя движениями; почти юноша, учивший подделывать почерк так, что даже сам писавший не отличал подделку; старый воин, который объяснил им, как убить человека голыми руками, если не останется оружия.       Юдхиштхира, конечно, знал обо всём. В самом начале он иногда сидел на этих уроках молча, наблюдая, и только однажды спросил у того самого старого гандхарца:       — Зачем вы учите их этому? Они не воины тьмы, они — свет. Они принцы и возможные будущие цари. Это навыки, достойные воров и убийц, а не кшатриев и сыновей царя.       Мужчина тогда посмотрел на него своим затуманенным взглядом и ответил:       — Свет нуждается в защите, юный принц, а вы и есть тот самый свет. Лучший щит тот, которого враг не видит. Ваши младшие братья будут вашим главным оружием, и никто не сможет навредить вам, когда вы займёте трон.       Сейчас Сахадева собирался пойти на миссию, которую они с Накулой придумали себе сами. Это был риск, и план был слабо проработан. Они уже много раз шпионили в Хастинапуре по просьбе Юдхиштхиры, но никогда не имели прямого контакта ни с кем, однако в отношении Духшасаны всё-таки был смысл поболтать, чтобы доходчиво объяснить ему, почему лезть к Накуле было плохой идеей.       Старший близнец уже давно спокойно спал, уткнувшись носом в подушку, и совершенно не напоминал того сияющего павлина, каким был днём. Во сне он выглядел младше, беззащитнее, и Сахадева на секунду позволил себе улыбнуться. Что бы Накула ни творил — он не мог не любить его. Они были связаны с самого рождения, и раз уж Накула полез в эту авантюру с Дурьодханой, то нельзя было бросать его с этим одного. «Из-за тебя я рискую жизнью», — беззлобно подумал Сахадева. — «Надеюсь, ты это ценишь».       Он бесшумно поднялся с ложа. Пол под босыми ногами был прохладным — мрамор хранил ночную свежесть. Сахадева скользнул к стене, туда, где ещё днём заметил то, что мог заметить только очень внимательный человек вроде него и Накулы. Они всегда подмечали мельчайшие детали, которые в случае реальной угрозы могли спасти им и их старшим братьям жизнь. На стене находилась резная вентиляционная решётка, которая в темноте была почти не видна, а свет от лампад даже днём практически не падал на неё. Это была тонкая и искусная работа древних мастеров, которые умели прятать проходы так, что и многие слуги о них не знали. Сахадева провёл пальцами по краям, ощупывая крепления.       Младший Пандава знал о дворцовой архитектуре больше, чем кто-либо другой, не считая Накулы. Пока они периодически шпионили здесь, то успели составить новейшую и самую подробную карту Хастинапура, равной которой больше ни у кого не было. Юдхиштхира всегда говорил, что не собирался использовать эти знания для нападения или чего-то подобного, но всё же признавал, что иметь информацию о подобном на всякий случай было полезно. Знал бы Дурьодхана, что тихие и незаметные близнецы в любой момент могли прокрасться ночью в его покои и перерезать ему горло так, что он даже не проснулся бы.       Тихо убрав решётку и поставив её рядом с отверстием, Сахадева бесшумно нырнул в проход, растворяясь в темноте. Ему не нужны были источники света — годы тренировок сделали своё дело, и он мог пройти по всему дворцу, не зажигая факела, равно как и Арджуна был одним из немногих воинов, способных стрелять из лука ночью. Тело Пандавы работало само, и сказывалась выработанная со временем привычка двигаться тихо, экономить каждое движение, дышать ровно и редко. Они с Накулой научились лазать так, чтобы ни одна ветка не хрустнула под ногами.       Вентиляционный ход был узким, и Сахадева двигался боком, прижимаясь спиной к одной стене, упираясь ногами в другую. Каждое движение было плавным, как у кошки. Он чувствовал каждый мускул, каждое сухожилие, и это чувство было приятным. В последнее время Сахадева так долго сидел над своими свитками, что тело успело забыть эти невероятные ощущения, когда требовалось полностью контролировать себя. Он считал шаги, повороты и ответвления, зная их наизусть и уже давно не нуждаясь в карте, всего лишь один раз взглянув на неё в комнате и восстановив все ходы в памяти.       Через некоторое время воздух изменился, став теплее и тяжелее. Пахло сандалом и чем-то ещё, сладковатым, приторным. Сахадева поморщился: благовония, которыми Духшасана всегда пытался заглушить запах вина, ошибочно считая, что так Дурьодхана утром или зайдя к нему в комнату не поймёт, что тот напился в хлам. Бедняга, видимо, пил в одиночестве после сегодняшнего разговора с Юдхиштхирой или с кучкой младших братьев, своих главных подпевал вроде Вивимшати, Дурмукхи, Дурмаршаны и Самы. Во время одного из прошлых тайных визитов в Хастинапур близнецы едва не познакомились с этой весёлой компанией, когда те зачем-то решили завалиться в ныне пустующую башню, где Пандавы периодически обустраивали своё убежище. К счастью, они так шумели, а Дурмаршана так орал, что близнецы успели вовремя убраться оттуда, прихватив большую часть самых компрометирующих вещей. Впрочем, вряд ли эти Кауравы догадались бы, что у них под боком жили двое шпионов из Индрапрастхи.       Добравшись до нужной решётки, выходящей в покои Духшасаны прямо над его ложем, Сахадева приник к ней, вглядываясь. Комната тонула в полумраке, и горел только один светильник — масляная лампа на низком столике возле ложа. Духшасана спал, раскинувшись на подушках и даже не потрудившись раздеться перед сном. Рядом с ложем валялись пустой кубок и опрокинутый кувшин с вином, вокруг которого на ковре растеклось тёмное пятно. Второй принц был в стельку пьян и так храпел, что, наверное, в Дварке было слышно.       Решётка легко отошла от стены, и Сахадева без проблем выбрался на балку. Духшасана слегка заворочался на своём ложе, а потом даже сквозь пьяный сон ощутил лёгкое прикосновение к лицу: что-то холодное скользнуло по его щеке и ниже. Стоило отдать ему должное: Духшасана и в таком состоянии умудрялся спать поразительно чутко, тут же распахнув глаза и кое-как сфокусировав взгляд. Прямо над ним, вниз головой, висело лицо. Перевёрнутое, бледное в лунном свете, с тёмными глазами, в которых не было ни капли эмоций. Человек висел на балке под потолком, зацепившись ногами, и смотрел на него в упор. Духшасана хотел немедленно закричать и позвать стражу, но воздух застрял в горле, когда его коснулось тонкое ледяное лезвие.       — Доброй ночи, брат Духшасана, — прошептал Сахадева. Его голос был тихим, почти ласковым, но в ночной тишине каждое слово звучало как удар грома. — Не кричи. Если крикнешь — я перережу тебе горло раньше, чем стража откроет дверь, и плевать я хотел, что меня после этого казнят. В твоих же интересах не шуметь и вести себя примерно, потому что я сейчас не шучу.       Духшасана застыл, и его мутные от вина глаза, наконец-то привыкшие к темноте, наконец разглядели детали: чёрный дхоти, сливающийся с тенями, узкое лезвие в руке, мерцающее в лунном свете, и абсолютно спокойное лицо человека, который висел под потолком, как летучая мышь. Всё это походило на кошмарный сон, но вот только клинок, прижатый к горлу, был слишком настоящим.       — Ты… ты… — прохрипел Духшасана.       — Я, — кивнул Сахадева. — Не ждал? Не бойся, я не за смертью. Пока. И от тебя зависит, уйду ли я отсюда, убив тебя или сохранив тебе жизнь.       Он чуть наклонился, ещё немного приближаясь к лицу Духшасаны, и теперь их разделяла всего пара дюймов. Казалось невероятным, что он так спокойно висел вниз головой, держась одними только ногами. Сахадева заговорил, но настолько тихо, что даже стоящий за дверью стражник не услышал бы ничего, кроме лёгкого шороха:       — Я видел, что сегодня в конюшнях ты следил за моим братом, — сказал Сахадева. — Ты думал, я не замечу? Я замечаю всё, Духшасана. Особенно, когда кто-то вроде тебя возомнил себя великим шпионом и наивно решил, что его любительские действия остаются незамеченными. Вопрос: ты делал это по своей воле или по чьей-то просьбе?       Духшасана молчал, лихорадочно соображая. Он мог бы выдать всю правду, но тем самым предал бы дядю Шакуни, от которого ему непременно влетело бы за это, однако если соврать Сахадеве, то этот безумец, висевший под потолком, наверняка бы всё понял и тоже прикончил бы его. Оба варианта были отвратительны и вели практически к одинаковому результату. Хотя дядя с большей вероятностью не стал бы убивать его, в отличие от этого сумасшедшего Пандавы…       — Не хочешь говорить? — Сахадева вздохнул с лёгким сожалением. — Понимаю. Верность — хорошее качество, даже когда её неправильно направляют. Тогда я скажу тебе кое-что. Тебе следует знать, что мы с Накулой умеем много такого, о чём даже наши братья не знают. Например, я могу залезть сюда, в твою спальню, в самое сердце Хастинапура, и висеть над тобой, пока ты спишь. Могу срезать прядь твоих волос, и ты заметишь это только утром. Могу оставить послание на стене у твоего изголовья. А если бы я захотел… ты бы уже не проснулся. Никто бы не узнал как, никто бы не нашёл следов. Я просто исчез бы после этого в темноте, а утром Хастинапур готовился бы хоронить второго принца, который умер загадочным образом прямо в своей спальне, и ни один стражник не видел и не слышал убийцу. Даже интересно… Как думаешь, Дурьодхану сильно опечалила бы твоя смерть? Безусловно, он был бы в ярости от того, что кто-то посмел прикончить его братца, но как долго он бы тебя оплакивал? Можем проверить, мне не сложно это устроить, хоть ты в этом случае, к сожалению, не увидишь результатов.       — Чего ты хочешь? — выдавил Духшасана, едва ворочая языком.       — Я не хочу тебя убивать, — честно сказал Сахадева, убирая лезвие. — Ты нам пока что не враг, и твоя смерть в любом случае создаст кучу ненужных проблем, в том числе и Юдхиштхире. Ты просто пешка, Духшасана. Дурьодхана использует тебя, Шакуни использует тебя, а ты бегаешь и выполняешь, даже не понимая, зачем. Однако даже убийство пешки привлечёт слишком много внимания, которого ты не заслуживаешь.       — Я не пешка! — возмущение на миг пересилило страх, и Духшасана попробовал приподняться на локтях, но клинок тут же вновь появился рядом, останавливая его.       — Даже не думай, — спокойно пригрозил Сахадева. — Ты именно пешка, Духшасана, но даже она может выбирать, на чьей стороне играть. Передай тому, кто тебя послал: если он продолжит совать нос в наши дела, то следующий визит будет не таким дружелюбным, и я приду уже не один. Накула, знаешь ли, очень расстраивается, когда за ним следят, а расстроенный Накула — это… опасно для окружающих. Мой брат очень красивый и иногда ведёт себя не лучше ребёнка, но ты понятия не имеешь, на что он способен и насколько безумным может быть. И я сейчас не о его любви к украшениям и дорогим тряпкам. Тебе будет очень приятно увидеть его улыбку перед тем, как он перережет тебе горло. Можешь мне не верить, но его любовь к кровавой бане иногда пугает даже меня.       Сахадева жутковато, одними уголками губ, улыбнулся, и в лунном свете это выглядело как оскал призрака. Невозможно было понять, говорил ли он про Накулу правду или же несколько преувеличил, чтобы ещё больше напугать, но желания проверять у Духшасаны совершенно не было.       — Я тебя понял, — прошептал Каурава, нервно сглотнув.       — Умница, — похвалил Сахадева. — Продолжай спать. И… приятных снов. Очень надеюсь, что мы поняли друг друга.       Одним плавным движением он подтянулся обратно на балку. Духшасана слышал лишь лёгкий шорох, а потом наступила гробовая тишина. Он лежал, не в силах пошевелиться, глядя в потолок и боясь, что перевёрнутое лицо появится снова. Только под утро принц провалился в тревожный сон.

***

      Утром Хастинапур проснулся от воплей. Духшасана орал так, что, казалось, стены дворца вибрировали. Он метался по своим покоям, тыча пальцем в стену, где красовалась выцарапанная надпись:

«СМОТРЕТЬ МОЖНО. МЕШАТЬ — НЕТ. ТРЕТИЙ ГЛАЗ ВИДИТ ВСЁ»

      Духшасана весь трясся и требовал позвать брата и дядю. Эта надпись могла значить только одно: когда он всё-таки заснул, то Сахадева, этот гадкий Пандава, вернулся и оставил ему ещё и послание, сделав это настолько тихо, что Духшасана не услышал ни малейшего шороха. Если бы не это, то принц мог бы убедить себя, что ночное происшествие было не более чем очень дурным сном после выпитого вина, но теперь сомнений быть не могло: Сахадева был тут и мог убить его.       Шакуни пришёл первым. Он долго смотрел на надпись, потом перевёл взгляд на Духшасану, который стоял, схватившись за голову и в истерике мечась по покоям.       — Ты уверен, что это не сон? — спросил Шакуни.       — Какой ещё сон?! — заорал Духшасана. — Он висел надо мной! Вниз головой! С ножом! Говорил про то, что я пешка и что они могут убить меня в любой момент!       Шакуни нахмурился. Он никогда не верил в призраков, но верил в Пандавов. Эти двое младших… Они были слишком тихими и слишком незаметными для братьев Юдхиштхиры, который только на первый взгляд мог показаться наивным и праведным дураком, а на самом деле заключал такие выгодные для Индрапрастхи соглашения, какие Хастинапуру и не снились. У такого человека ни один из братьев не мог быть бестолковым, даже Бхима, что уж говорить о близнецах. Эти мальчишки никогда не привлекали к себе внимания, и Шакуни начал понимать, что у них было куда больше секретов, чем он думал.       — Сахадева, — медленно проговорил царь Гандхары. — Младший близнец. Тот, что позавчера говорил со мной о звёздах, отвлекая. Интересно… Очень интересно.       — Что мы будем делать, дядя? — Духшасана всё ещё трясся. — Он обещал убить меня, если я продолжу следить за этим Накулой!       — А ничего, — усмехнулся Шакуни. — Пока они только пугают и предупреждают, но никто тебя не убьёт. Сахадева может сколько угодно угрожать, но он понимает, что твоя смерть им не поможет, а только навредит и, скорее всего, положит тень на их любимого старшего брата. Нет, Духшасана, мы будем наблюдать дальше, но с этого момента осторожнее. Ты будешь держаться подальше от близнецов, и пускай они думают, что их предупреждения сработали. У тебя много братьев — поручим это дело кому-нибудь менее заметному вроде Вивимшати или Читрасены. Либо выберем кого-нибудь, кого даже Дурьодхана обычно не замечает. Не переживай, дитя моё. Мы обязательно узнаем, чего хотят эти двое, потому что я начинаю подозревать, что Юдхиштхира понятия не имеет, чем занимаются по ночам его младшие братья. Игра становится всё интереснее, мой дорогой. И помни: никому ни слова о том, кого ты видел вчера ночью.       Шакуни ухмыльнулся, продолжая смотреть на послание, оставленное Сахадевой. Этот мальчишка считал себя самым умным, но он был ещё слишком молод, а у Шакуни за плечами было больше двадцати лет опыта в плетении интриг, и юный Пандава пока что не дорос до него. Царь Гандхары в последний раз взглянул на надпись, хмыкнул и пошёл на выход из покоев. В этот момент он не сомневался в своей победе, которая была лишь вопросом времени.

***

      Сегодняшний завтрак проходил в ещё более напряжённой атмосфере, чем накануне, хотя ближе к концу трапезы все потихоньку начали общаться друг с другом. Духшасана сидел белый, как мел, старательно отводил глаза от близнецов и вздрагивал от каждого шороха. Дурьодхана смотрел на брата с недоумением и лёгким раздражением, хотя уже знал о том, что кто-то оставил в его комнате послание на стене. Будь Духшасана известным всему Хастинапуру трезвенником — Дурьодхана поверил бы, что кто-то проник в покои ночью и что-то там нацарапал, но утром от брата так воняло вином, что наследный принц даже слушать его не стал, тут же разворачиваясь и выходя. Дурьодхана почти не сомневался, что это сам Духшасана или его прихвостни по-пьяни испортили стену шутки ради, а потом мгновенно забыли об этом. Карна переводил взгляд с Духшасаны на близнецов и обратно, явно что-то соображая. Он недолюбливал младшего брата своего лучшего друга, но при этом видел, что тот был чересчур напуган, а актёр из него был как из слона танцор. Значит, надпись была не его бездумной шуткой, и ночью в его покои кто-то прокрался, и чутьё Карны, выработанное после жизни на улицах, заставило его присмотреться к обоим близнецам, которые всё своё время пребывания здесь вели себя несколько странно. Однако никаких доказательств у Карны не было, а уподобляться Шакуни и следить за ними он не собирался, планируя пока что просто наблюдать и держать ухо востро.       Накула же был сама невинность. Он мило улыбался, снова перешучивался с дедушкой Бхишмой и делал вид, что абсолютно ничего не происходит. Сахадева, как всегда сидящий рядом с близнецом, изучал узор на своей тарелке с таким видом, будто решал уравнение мироздания, но ничто не выдавало в нём ни малейшего следа тревоги или ответов на вопрос, чем он занимался под покровом ночи, когда всем честным людям было положено спать.       Юдхиштхира, сегодня занятый переговорами с Дхритараштрой, не обращал внимания на странности, мастерски подводя дядю к мысли, что пошлины на ввоз товаров из Хастинапура в Индрапрастху очень уж взлетели и не мешало бы маленько сбить их. Дурьодхана, слушавший его краем уха, только тихо хмыкал, когда кузен в очередной раз подкреплял свои слова какой-то мудрой цитатой из Артхашастры, которую он, разумеется, знал наизусть. Этот ходячий свод законов сейчас так великолепно и при этом вежливо промывал его отцу мозги, что Дурьодхана даже прикопаться к нему не смог бы. Да и не хотелось, если честно, потому что пошлины-то действительно задрали до потолка.       Единственным, кроме Карны, кто чувствовал, что что-то было не так, был Арджуна. По настоянию Юдхиштхиры он сидел рядом с Карной, потому что старший брат велел им обоим, даже царю Анги, научиться хотя бы просто существовать рядом друг с другом. Для битв были созданы иные места, а во дворце следовало вести себя прилично, поэтому им обоим приходилось терпеть. Карна попытался возразить, но Дурьодхана, к его удивлению, встал на сторону Юдхиштхиры, и пришлось ему сесть возле этого надменного Пандавы, который был недоволен не меньше его. Стараясь абстрагироваться от Карны и вообще не замечать его, Арджуна обратил внимание на Духшасану и его почти белоснежное лицо, которое особенно бросалось в глаза из-за смуглой кожи.       — Что с Духшасаной? — тихо спросил он у Бхимы. — Его настолько напугала какая-то там надпись, которую он, возможно, сам же и оставил?       — А мне какая разница? — Бхима дожёвывал уже четвёртую лепёшку и готовился взять пятую. — Пусть хоть лопнет от страха — одним врагом меньше будет.       Арджуна покачал головой, но допытываться не стал. Бхима был занят завтраком, и сейчас ему было не до этого, но ситуация с Духшасаной была очень уж подозрительной.       Дурьодхана, покончив с завтраком одним из первых, поднялся и направился к выходу. Проходя мимо Накулы, он на секунду задержался и тихо, чтобы никто не слышал, спросил:       — Твоё предложение насчёт жеребёнка… оно ещё в силе?       — Конечно, — Накула поднял на него глаза, и в них заплясали чёртики. — После полудня я буду в конюшнях. Если захочешь — приходи. Если нет… я пойму. Но уверяю, что если ты придёшь, то не пожалеешь.       Дурьодхана немного подумал, кивнул и вышел. Можно ли было считать безумием, что ему хотелось пойти и даже нетерпелось сделать это? Карна, заметивший этот короткий обмен фразами, нахмурился, но ничего не сказал, только укрепляясь в каких-то своих подозрениях. Кроме того, он заметил, каким взглядом проводил Дурьодхану Шакуни и как на лишнюю секунду задержался им на Накуле. Здесь назревало что-то нехорошее, и Карна, который не любил царя Гандхары ещё больше, чем Духшасану, насторожился. Пандавы тоже, как можно понять, не были среди фаворитов сына Сурьи (да и кроме Дурьодханы и, пожалуй, Викарны, у него так-то и не было друзей в Хастинапуре), однако если Шакуни задумал что-то, что могло навредить им, то Карна был обязан вмешаться хотя бы ради своего друга, потому что тот впервые за всю свою жизнь стремился к миру, а дядюшка, похоже, намеревался опять всё испортить. Пускай он и сам недавно едва не подрался с Арджуной, но это хотя бы было открытым действием и не скрывалось за хитросделанными планами. Карна поймал предупреждающий взгляд Шакуни уже на себе, и между ними прошёл немой диалог, полный неприязни. Дядя Кауравов, по понятным причинам, терпеть не мог Карну — тот был слишком умён и, по его мнению, дурно влиял на Дурьодхану, который во всём слушал его, и сейчас царь Гандхары давал понять, что не стоило ему, сыну возницы, считающему себя царём, лезть в дела настоящих правителей. Карна отвернулся, отпивая сок из своего кубка и обдумывая, что ему следовало делать с этим, чтобы спасти этих дурных Пандавов и мир, желаемый Дурьодханой.

***

      Накула пришёл в конюшни за целый час до назначенного времени. Ему нужно было подготовиться: успокоить жеребёнка и сделать так, чтобы никто не мешал, поэтому с очаровательной улыбкой и поразительной настойчивостью он вытолкал отсюда всех конюхов. Они посмотрели на принца как на умалишённого, но, похоже, решили не связываться и поспешили убраться подальше. Конюшни были не таким романтичным местом, как сад, поэтому требовалось создать достаточно комфортную для Дурьодханы атмосферу, где не будет лишних людей, которые сразу же начнут крутиться вокруг него.       Сюда Накула выбрал нарочито простой наряд: лёгкий дхоти цвета слоновой кости, минимум украшений — только простой золотой браслет на правом запястье. Волосы он собрал в небрежный узел, открывающий шею. План был в том, чтобы выглядеть естественно, будто Накула пришёл по делу, а не на свидание. Да, для Дурьодханы это пока что и не было свиданием, но принц Индрапрастхи уже позиционировал это событие именно так и несколько переживал, помня вчерашнюю настороженность Кауравы.       Жеребёнок, которого звали Чандрой за белое пятно на лбу, обрадовался ему, как родному. Он снова тыкался мордой в его ладони, искал лакомства и довольно фыркал, когда Накула чесал его за ухом. Принц даже начал подумывать над тем, чтобы упросить Юдхиштхиру выкупить этого прелестного малыша у Хастинапура и забрать его в Индрапрастху. Там и своих лошадей хватало, но в этого Накула влюбился с первого взгляда и уже с трудом представлял, как расстанется с ним, когда послезавтра утром придётся уезжать. Это маленькое сокровище будет искать и ждать именно его.       — Ну что, малыш, — шептал Накула, — сегодня у нас важный гость. Очень важный. Так что ты уж постарайся, будь милым. От этого зависит… многое. А я тебе потом в награду что-нибудь вкусненькое принесу, хорошо?       Дурьодхана пришёл ровно в назначенное время. Его пунктуальности можно было только позавидовать, ведь у него наверняка была куча дел, от которых ему пришлось отвлечься, чтобы прийти сюда. Накула едва сдержал победную улыбку, увидев, что он не притащил за собой вездесущего Карну.       — Я думал, ты не придёшь, — сказал Накула, оборачиваясь.       — Я и сам думал, что не приду, — честно ответил Дурьодхана. Он выглядел напряжённым, но всё же заинтересованным. — Но… ты говорил о жеребёнке, который ищет тепло, и это прозвучало… странно. Я захотел увидеть, что ты имел в виду.       — Он там, — Накула кивком указал на нужное стойло. — Подойди. Не бойся, он не кусается. По крайней мере, пока, но если хорошо воспитать, то и не будет. Его зовут Чандра.       Дурьодхана подошёл, заглядывая в стойло. Жеребёнок, увидев нового человека, насторожился, но Накула что-то шепнул ему, и тот успокоился, с интересом протягивая морду к Дурьодхане.       — Можно… погладить? — спросил Дурьодхана, и в его голосе Накула услышал что-то… детское? Неуверенное? С лошадьми принц Хастинапура умел общаться хуже, чем со слонами.       — Конечно, — улыбнулся Накула. — Он любит, когда чешут за ухом. Вот тут, смотри.       Дурьодхана осторожно протянул руку, и жеребёнок ткнулся в ладонь уже ему, фыркнул и довольно зажмурился.       — Он… тёплый, — удивлённо сказал Дурьодхана, — и маленький.       — Они все тёплые, — Накула тоже погладил малыша, практически коснувшись руки Дурьодханы. — Знаешь, лошади — удивительные создания, потому что они очень хорошо чувствуют человека. Если ты добр — они ответят добром, а если зол — будут бояться, но не предадут. Они преданы тем, кто о них заботятся. Собаки преданы одному хозяину, кошки — никому, а лошади… они готовы дать тепло каждому, кто протянет руку. Даже если этот человек — наследный принц, который их не любит.       — Я не говорил, что не люблю, — возразил Дурьодхана, продолжая гладить жеребёнка. — Просто… не понимаю. Слоны проще, и с ними мне… понятнее, как обращаться. Они большие, сильные и надёжные, а лошади слишком хрупкие для войны. Сбить всадника с лошади и убить саму лошадь куда проще, чем слона.       — Они не для войны, — Накула покачал головой. — Эти прекрасные создания созданы для жизни, хоть нам и приходится идти на них в бой. Когда это случается, и я вижу их смерти, то моё сердце каждый раз разрывается от боли, ведь они мне как дети. Лошади нужны нам для дорог и путешествий, чтобы рядом всегда было существо, которое любит и понимает тебя. Ты когда-нибудь выезжал за город просто так? Не на охоту, не на войну, а просто… чтобы ехать, пускай и в никуда?       — Нет, — признал Дурьодхана, задумавшись. — Я всегда выезжаю только по делам. Да и нет у меня времени просто так кататься по дорогам. У наследного принца, знаешь ли, хватает работы.       — Жаль, — Накула прислонился к стойлу. — Иногда полезно ехать без цели. Просто смотреть по сторонам, дышать ветром и чувствовать, что ты живой. Попробуй как-нибудь — ты сильно удивишься, поняв, как положительно это влияет на состояние. Для меня это лучший способ расслабиться и отпустить все мешающие мне мысли. Я могу просто скакать, зная, что моя лошадь не подведёт и не скинет меня. Всех своих любимцев я растил самостоятельно, поэтому я ничуть не сомневаюсь в их любви ко мне.       — Зачем ты меня позвал? — спросил Дурьодхана, не поворачиваясь к нему и смотря, как жеребёнок тыкался то в одного, то в другого, наслаждаясь вниманием. — Правда. Я хочу знать, что всё это значит. С таким же успехом ты мог пойти сюда со своим близнецом, Арджуной или любым другим братом, но ты зачем-то захотел видеть именно меня.       Накула сделал глубокий вдох. Он снова оказался в затруднительной ситуации, как и вчера. Сахадева сейчас бы сказал бы, что это опасно и безумно, но Сахадевы здесь не было, а были только Накула, жеребёнок и наследный принц, который впервые за долгое время выглядел почти спокойным. Даже в глазах Дурьодханы не было вчерашней откровенной подозрительности, а лишь искренний интерес. Если он и был до сих пор напряжён, то больше не показывал этого, возможно, стремясь разболтать Накулу, чтобы лучше понять его мотивы.       — Я позвал тебя, потому что вчера в саду ты сказал, что я опасен, — тихо ответил Накула, обдумывая каждое слово, но при этом стараясь говорить от чистого сердца. — Ты не понял, в чём опасность, а она в том, что я вижу людей. Не статусы, не титулы, не врагов или друзей — просто людей, и поэтому ты мне интересен именно как человек. Не как наследник Хастинапура, не как кузен, с которым мы должны враждовать, а просто как Дурьодхана, который любит смотреть на закаты и которого лучший друг называет стариком, хотя тебе всего двадцать семь.       Дурьодхана наконец повернулся к нему, смотря со смесью удивления, подозрения и интереса в глазах. Этот Пандава не переставал преподносить ему неожиданные сюрпризы.       — И всё-таки ты и правда странный, — сказал наследный принц. — Очень странный.       — Я знаю, — кончиками губ улыбнулся Накула, поправив прядь волос. — Сахадева говорит это каждый день, и я уже привык к такой характеристике.       — И чего ты хочешь от меня, Накула? — в лоб спросил Дурьодхана, снова начиная раздражаться от этих загадок. — Дружбы? Союза? Чтобы я перестал быть врагом? Ну так мы и без этого не враги, если уж на то пошло. Вы в Хастинапуре уже два дня, и пока что вас никто не убил. Ещё не вечер, конечно, но тем не менее. Так и скажи, если тебя зачем-то подослал Юдхиштхира.       — Я уже сказал, что ты мне интересен, — уклончиво ответил Накула. — С тобой приятно общаться, и мне кажется, что мы хорошо понимаем друг друга, а Юдхиштхира не имеет к этому никакого отношения. И он так занят в эти дни, что вряд ли вообще заметил, что я общаюсь с тобой: у него сейчас хватает дел. Так что… Это только моя инициатива.       Дурьодхана хмыкнул, продолжая гладить жеребёнка. Малыш совсем расслабился и даже прикрыл глаза, задремав.       — Ты понравился ему, — заметил Накула. — Я думал попросить Юдхиштхиру купить его у вас, но… Возможно, ты сможешь стать ему другом? Ты сумел вызвать у него доверие, и я думаю, что он может стать твоим верным компаньоном, если ты позволишь этому случиться. Даже со своим непониманием лошадей.       — Спасибо, — после небольшой паузы кивнул Дурьодхана.       — За что? — Накула выгнул бровь, и сердце забилось чаще.       — За то, что не врёшь, — Дурьодхана впервые посмотрел ему прямо в глаза. — Я по-прежнему не знаю и не понимаю, зачем ты всё это делаешь, но ты не врёшь, что в наше время можно считать редкостью. Ты и правда крутишься вокруг меня не по просьбе старшего брата, а по какой-то другой причине. И… Да, я буду общаться с этим жеребёнком и позабочусь о том, чтобы у него был лучший уход.       Дурьодхана погладил Чандру в последний раз и пошёл к выходу, но на пороге остановился и бросил через плечо:       — Вечером, если хочешь, приходи к пруду. Я снова буду там.       Накула стоял, всё ещё прислонившись к стойлу, и улыбался так, что улыбка, кажется, освещала всю конюшню. У него получалось, и это было просто невероятно. Дурьодхана не только пришёл в конюшни, но в этот раз ещё и сам позвал его на прогулку, что было практически победой. «Клюнул», — подумал Накула. — «О боги, кажется, он действительно клюнул».

***

      Накула практически не помнил, как добежал до их с Сахадевой покоев. Он даже не бежал, а буквально летел по дворцовым коридорам, лишь чудом не сбив парочку Кауравов, которые что-то возмущённо прокричали ему вслед, и нескольких служанок, которые в ужасе жались к стенам, видя, как на них несётся черноволосый и пылающий непонятным счастьем вихрь по имени принц Накула.       Он влетел в комнату, снова сияя ярче всех своих драгоценностей вместе взятых. Сахадева, который уже закончил свои дневные дела, снова сидел здесь, читая какой-то трактат, который ещё вчера взял в библиотеке Хастинапура и сейчас стремился прочитать как можно больше до отъезда.       — Какие новости на этот раз? — спросил близнец тоном, не предвещавшим ничего хорошего, и отрываясь от чтения. — Мне снова придётся провести всю ночь под потолком, как летучей мыши?       — Он приходил, — выдохнул Накула, даже не заметив колкость брата. — Мы говорили о жеребёнке и о свободе. Мне кажется, что он устал быть наследным принцем, хоть и мечтал об этом всю жизнь. Он не говорил об этом прямо, но… Я просто чувствую, что он подразумевал это. Саха, я никогда не думал, что Дурьодхана может быть таким… живым.       — Он тоже человек, — философски заметил Сахадева, фыркнув. — Все люди живые, даже если кажутся каменными истуканами. Что дальше? Ты наконец-то остановишься на этом?       — Какое ещё «остановлюсь»?! — Накула резко сел и помотал головой. — Он позвал меня к пруду вечером и сказал, что будет там. Дурьодхана практически на свидание меня пригласил! Саха, это мой шанс, а другого может и не представиться!       — Или это ловушка, — мрачно заметил Сахадева. — Об этом ты подумал? Шакуни уже знает, что мы опасны, и он может использовать это против тебя. Духшасана, конечно же, не мог не рассказать дяде, что вчера видел меня, но, по крайней мере, его это отпугнуло и дало им обоим понять, что мы не так просты, как они думают. Однако я не смогу прикрывать тебя вечно, отгоняя их.       — И ты думаешь, что Дурьодхана тоже в сговоре с Шакуни? — насторожился Накула.       — Нет, — покачал головой Сахадева. — Дурьодхана слишком горд для этого, и я не думаю, что он стал бы действовать так тонко. Его стратегии всегда более прямолинейны, и если бы он стремился навредить, то уж скорей бы грубо отшил тебя ещё после первых твоих подкатов. Но вот Шакуни может следить сам или подослать кого-то ещё — в этом дворце полно Кауравов, которые заглядывают ему в рот не хуже Духшасаны. Поэтому ты и дальше должен быть осторожен, Накула. Я стараюсь ничего не упускать, но я один, а их — целая сотня. Даже если убрать Дурьодхану, Духшасану и Викарну, то это всё равно необъятная толпа, большую часть которой даже я по именам не с первой попытки вспомню.       — Ты же придёшь? —с надеждой спросил Накула. — Я, конечно, предпочёл бы приватность, но сейчас на кону стоит слишком многое, чтобы кто-то вроде Духшасаны или других братьев Дурьодханы помешал мне. Я не могу так рисковать.       — Придётся, — со вздохом признал Сахадева. — Куда я денусь? Потому что если Шакуни попытается что-то сделать, то я должен быть рядом, чтобы успеть отвлечь его. Но, Накула… если я увижу, что ты в опасности, я немедленно вмешаюсь. Даже если это сорвёт твой идеальный план. И не вздумай после этого дуться на меня — я это делаю только ради тебя.       — Я знаю, — Накула коснулся его руки и тепло улыбнулся. — Спасибо, брат.       Сахадева отвёл взгляд, но руку не убрал, а только переплёл их пальцы и слегка сжал, показывая, что он был и всегда будет рядом, чтобы Накула ни задумал. Даже если из-за этих авантюр погибнут они оба. А когда, в конце концов, их жизнь была спокойной?

***

      В сад Накула, как и в конюшни днём, пришёл немного раньше. Он не хотел признавать, но впервые так сильно нервничал, то и дело беспокойно поправляя свой и без того идеальный дхоти. На эту прогулку Накула готовился как ни на одну другую. Он выбрал наряд, который Сахадева одобрил как «опасно красивый»: тёмно-синий шёлк, расшитый серебряными звёздами, серьги с сапфирами, несколько браслетов на запястьях и парочка колец на пальцах. Распущенные волосы были ещё слегка влажными после омовения, но вечер выдался тёплым, и они быстро сохли. В сгущающихся сумерках он казался частью ночного неба.       Дурьодхана уже стоял у пруда, снова глядя на закат. По его немного напряжённой спине можно было предположить, что и для него эта встреча была не просто прогулкой с кузеном, а, возможно, чем-то большим, о чём он пока мог только смутно догадываться и гадать, к чему всё это их приведёт.       — Ты пришёл, — сказал он, увидев Накулу.       — Ты позвал, — пожал плечами Накула, подходя ближе. — Я подумал, что будет невежливо отказать наследному принцу.       — Не начинай, — поморщился Дурьодхана. — Здесь мы не наследный принц и один из Пандавов, принцев Индрапрастхи. Здесь просто Дурьодхана и Накула. Договорились?       — Договорились, — Накула почувствовал, как сердце пропустило удар — это было именно то, чего он так настойчиво добивался. — Думаю, это правильно. Официальных титулов нам и так каждый день более чем хватает. Особенно, тебе.       Они просто стояли рядом, глядя на воду, и закатное солнце красило небо в оранжевый и пурпурный, а тени медленно удлинялись, становясь мягче. От воды поднимался лёгкий туман, и вся картина казалась нереальной, словно сон.       — Я думал о том, что ты сказал в конюшне о свободе, — начал Дурьодхана, заметно сглотнув. — О том, что можно ехать без цели. Я… правда никогда так не пробовал, и мне даже в голову не приходило, что такое возможно, ведь всегда есть работа, дела, обязанности… У наследного принца большого царства этого всегда так много, что о подобных вещах не приходится задумываться, хотя Карна иногда умудряется вытащить меня прогуляться по рынку.       — Попробуй как-нибудь, — предложил Накула, — когда всё это закончится. Точнее, когда будет поменьше работы. Просто сядь на коня и поезжай куда глаза глядят. Да хоть с тем же Карной, раз вы оба, похоже, трудоголики.       — Страшно, — неожиданно признался Дурьодхана и как будто сам смутился от этих слов. — Не знаю почему, но страшно. Я к такому не привык.       — Потому что всю жизнь у тебя была цель, — тихо сказал Накула. — Ты постоянно стремился быть лучшим, чтобы стать царём Хастинапура, хотя этот титул и так практически у тебя в кармане. Ты хочешь защитить свой дом и оправдать ожидания отца. Однако со всем этим ты забыл, что можно просто жить и наслаждаться этой жизнью. Мы тебе не враги, и моему старшему брату не нужен твой трон — он сам сказал мне об этом, когда получил твоё письмо с приглашением. Ты же знаешь, что Юдхиштхира не умеет и не может врать. Тем более, нам, своим братьям. Может, ты по-прежнему видишь в нём своего главного противника, но это не так, и никогда не было, потому что мой брат самый честный и праведный человек в этом мире. Он не хочет войны, и ты можешь перестать ждать удара с этой стороны — его никогда не будет. Вместо этого научись жить и видеть чуть больше радости, чем ежедневные документы, разговоры с Карной и вечера возле озера.       — А ты живёшь именно так? — Дурьодхана взглянул на него, и в его глазах было что-то новое — уязвимость, которой Накула не видел раньше. — Как ты это делаешь? После всего, что мы, Кауравы, сделали вам. Как ты можешь стоять тут и спокойно разговаривать со мной?       — Я учусь, — честно ответил Накула, на несколько секунд зажмурившись. — Каждый день. Как вчера я помню Варанавату и смоляной дом, где мы чуть не погибли. Ты не представляешь, как долго я просыпался в холодном поту после этого с мыслью, что сейчас все дорогие мне люди сгорят. Сахадева помогает как может, потому что знает меня лучше, чем я сам. Иногда это бесит, но… без него бы я пропал. Сейчас я уже почти перестал видеть это во снах. Это осталось в прошлом, а я понял, что это было не твоей идеей, а твоего дяди. Ты не злой, Дурьодхана. Ты просто… попал под дурное влияние не того человека и столько лет отказывался видеть, что мы просто твои кузены, которые не хотят воевать с тобой и твоими братьями.        — Вы очень близки, — отметил Дурьодхана, который, по большей части, всегда видел близнецов вместе. — Я… завидую, наверное. Странно, да? У меня есть братья, целых девяносто девять, но… с ними по-другому. Духшасана — верный пёс, не больше, Викарна хороший, но иногда слишком мягкий, а остальные… Они скорее боятся меня и поэтому готовы сделать всё, что я прикажу. По-своему любят, конечно, как и я их, но…       — У тебя есть Карна, — напомнил Накула.       — Да, — Дурьодхана очень тепло улыбнулся. — Карна есть… Поразительно, но сын возницы мне в разы дороже практически всех моих родных братьев, и я считаю встречу с ним безумным счастьем. Если бы не Карна, я бы, честно говоря, уже давно загнулся бы от тоски в этом дворце, а он каждый вечер отвлекает меня разговорами, когда я разбираю очередные накладные, которыми, по-хорошему, следовало бы заниматься другим людям, а не наследному принцу. Карна единственный, кто видит во мне не принца, а просто уставшего человека. Как и ты.       — Я польщён сравнением, — усмехнулся Накула.       Повисла приятная и уже не неловкая тишина. Где-то в кустах запела какая-то птица, и её песня начала разливаться в вечернем воздухе, делая момент ещё более интимным. Они стояли очень близко друг к другу, и Накула чувствовал тяжёлый аромат благовоний, которыми пользовался Дурьодхана: сандал и что-то ещё, что всегда окутывало его. Этот запах очень подходил ему.       — Я спрошу уже в который раз… — снова заговорил наследный принц. — Скажи правду: чего ты от меня хочешь?       — Я же говорил, что хочу узнать тебя ещё лучше, — Накула глубоко вздохнул, а Сахадева, который всё это время прятался в кустах жасмина, затаил дыхание и машинально потянулся к клинку, готовясь защищать брата. — Я не собираюсь подкупать тебя или переманивать на свою сторону и использовать. Это же всё равно невозможно, даже если бы такая идея и появилась. Просто под маской наследного принца я вижу человека, который устал, но не сдаётся, а мечтает о закатах и боится свободы. Который гладит жеребёнка и улыбается, потому что это впервые за долгое время приносит ему радость, хоть он и говорит, что не любит и не понимает лошадей.       — Это всё? — в голосе Дурьодханы не было насмешки, только удивление, будто он и правда ожидал какого-то страшного подвоха.       — А что ещё должно быть? — Накула посмотрел ему в глаза и слегка выгнул бровь. — Война? Политика? Нет, Дурьодхана. Иногда два человека просто встречаются в саду и понимают, что им не нужно притворяться. Это и есть самое ценное.       Дурьодхана опять долго просто смотрел на него, а потом внезапно шагнул ближе, и теперь между ними было меньше локтя. Они стояли так близко друг к другу, что Накула чувствовал его дыхание, тепло его тела, всё тот же запах сандала и чего-то ещё — терпкого, мужского, такого… только его.       — Ты правда такой, каким кажешься? — совсем тихо, едва слышно, спросил Дурьодхана, и в его голосе появилась хрипотца, от которой у Накулы по спине побежали мурашки.       — Нет, — так же тихо ответил Накула, глядя в его глаза и чувствуя, как мир окончательно сузился до одной точки — до зрачков Дурьодханы, расширенных в темноте. — Я гораздо сложнее и опаснее, чем ты думаешь, но тебе я показываю себя настоящего, потому что… Потому что ты заслуживаешь правды, и я не хочу тебе врать. С тобой мне не хочется притворяться кем-то другим.       Дурьодхана очень медленно поднял руку и осторожно коснулся его лица, будто боялся обжечься. Накула замер, чувствуя тепло его слегка дрожащей ладони на своей щеке. Она была широкой, чуть шершавой — рука воина, привыкшая к мечу и луку, но сейчас она касалась его так нежно, что у Накулы тут же перехватило дыхание, а температура повысилась, и ему показалось, что вокруг вновь наступила ужасающая жара, от которой было нигде не скрыться.       — Накула… — выдохнул Дурьодхана, и это прозвучало как молитва.       Большим пальцем он провёл по скуле Накулы, очертил линию подбородка, остановился на губах. Накула прикрыл глаза, чувствуя, как этот простой жест отзывался во всём теле дрожью. На долю секунды ему показалось, что прямо сейчас он упадёт, потому что ноги просто перестали держать, но Накула с трудом удержал себя и снова позволил себе взглянуть на Дурьодхану. Он открыл глаза и увидел, что тот смотрел на его губы. Его взгляд был тяжёлым, тёмным, полным такого голода, что Накула едва не задохнулся.       — Дурьодхана… — прошептал он в ответ, и это имя на его губах было похоже на приглашение.       Дурьодхана медленно наклонился, давая Накуле время отступить, если он захочет, но Накула не хотел отступать, ведь и так ждал этого слишком долго. Он мечтал только о том, чтобы этот миг длился вечно и никогда не заканчивался. Их губы почти встретились. Накула чувствовал немного хриплое дыхание Дурьодханы на своих губах и чувствовал его близость так остро, что кружилась голова. Ещё мгновение и…       — ГОСПОДИН ДУРЬОДХАНА! — раздалось от дворца. — ГОСПОДИН ДУРЬОДХАНА, ВАС ОЧЕНЬ СРОЧНО ЗОВЁТ МАХАРАДЖА ДХРИТАРАШТРА!       Дурьодхана замер. В его глазах мелькнула такая ярость, что Накула на мгновение испугался, но гнев быстро сменился разочарованием, а потом — горечью. Момент был полностью и бесповоротно испорчен, и они оба, очевидно, были крайне опечалены этим.       — Проклятие, — выдохнул Дурьодхана, убирая руку. — Прости. Я должен…       — Иди, — Накула заставил себя улыбнуться, хотя внутри всё кричало от досады и злости на дядю, которому приспичило увидеть сына именно сейчас. — Царь важнее.       — Нет ничего важнее такого момента, — тихо сказал Дурьодхана, разочарованно глядя на него, — но завтра… Завтра ваш последний день здесь. Приходи вечером в дальнюю часть сада, если не передумаешь и не решишь, что… это ошибка для нас обоих. Если придёшь, то я обещаю, что там нас никто не потревожит.       Дурьодхана бережно взял руку Накулы, поднёс её к губам и поцеловал. Это был жест не принца, не кузена, а мужчины, который только что понял, что хочет этого красивого и немного вычурного человека, умудрившегося всего за два дня вскружить ему голову до такой степени, что теперь не хотелось останавливать это безумие.       — Я приду, — выдохнул и пообещал Накула, чувствуя, как губы Дурьодханы жгут его кожу даже сквозь поцелуй.       Натянуто улыбнувшись, наследный принц развернулся и быстрым шагом направился ко дворцу, где его ждала встреча с отцом вместо более приятного и неформального общения. Накула смотрел ему вслед, прижимая к груди руку, которую только что целовали. Его сердце колотилось в груди как сумасшедшее, и даже боль от того, что их так нагло прервали, начала немного притупляться. Завтра они будут вместе, и тогда уже никто не сможет вмешаться и всё испортить. Из кустов жасмина донёсся тихий, полный страдания стон. Сахадева медленно вылез из укрытия, отряхивая с дхоти листья и лепестки.       — Я чуть не закричал, — прошептал он, подходя к брату. — Ещё секунда, и я бы точно закричал. От ужаса или от радости — сам не знаю. Накула обернулся к нему. В лунном свете его глаза сияли так, что Сахадева понял: всё пропало.       — Саха, — выдохнул Накула. — Он поцеловал мне руку и сказал, что нет ничего важнее, а потом пригласил в сад.       — Да. Я всё видел и слышал, — Сахадева осторожно коснулся плеча близнеца. — Идём, нам нужно поговорить.       — Завтра, — Накула покачал головой. — Уже завтра последний день, а потом мы уедем обратно в Индрапрастху. Он сказал, что никто не потревожит. Саха, ты понимаешь, что это значит?       — Понимаю, — мрачно кивнул Сахадева, который, в отличие от него, абсолютно не радовался. — Это значит, что завтра я должен буду сделать так, чтобы вас действительно никто не потревожил. Даже если для этого придётся лично связать Шакуни и заткнуть ему рот кляпом. Кроме того, есть у меня подозрения, что за тобой пытался шпионить кто-то из Кауравов. То ли Читрабана, то ли Читраварма — этих я тем более не различаю, но кто-то из них ошивался неподалёку, но убрался, когда заметил меня. Шакуни не дремлет, но…       — Да всё будет хорошо, — Накула легко и счастливо рассмеялся, несмотря на серьёзность ситуации. — Завтра он снова поцелует меня! На в этот раз наконец-то в губы! А может... Может, мы даже сможем зайти дальше...       — Ты влюбился, идиот, — прошептал Сахадева, чувствуя, как весь его мир рушился: увлечение брата перешло на тот уровень, с которого было практически невозможно уйти без последствий.       — Знаю, — Накула никак не мог прекратить улыбаться. — И что мне теперь делать?       — Видимо, то же, что и планировал, — Сахадева направился в сторону дворца, утягивая его за собой. — И завтра ты должен решить: это игра или жизнь.       — А если это жизнь? — Накула покорно пошёл за ним, ощущая, как до сих пор горела рука.       — Тогда… — Сахадева достал из-за пояса узкий клинок, мерцающий в свете лампады, — тот самый, которым ночью угрожал Духшасане, — тогда я буду рядом, как всегда, чтобы защитить эту жизнь от кого угодно, будь это Шакуни, Духшасана или даже Карна, потому что ты мой любимый брат и мой близнец. Если ты выбрал — я пойду за тобой, чего бы мне это ни стоило. К тому же, завтра мне, возможно, придётся отвлекать Карну, ведь его терпение наверняка кончится, и он очень захочет узнать, чего это его друг уже который день ходит сам не свой, а это, знаешь ли, задача не для слабонервных. Я, конечно, не Арджуна, но и меня с Карной дружеские отношения не связывают.       — Саха… — Накула смотрел на него и чувствовал, как глаза начало щипать от подступающих слёз.       — Только давай без этого, — буркнул Сахадева, отворачиваясь. — Завтра будет тяжёлый день, и тебе понадобятся силы, поэтому пора идти спать. И ещё… Я горжусь тобой, Накула, хоть я и в ужасе от происходящего. Ты идёшь за своим счастьем и не отступаешь перед сложностями, несмотря на то, что это внезапное счастье зовётся Дурьодханой.       — Ты самый лучший брат на свете, Саха, — заулыбался Накула, быстро чмокнув его в щёку.       — Я самый большой идиот на свете, — обречённо вздохнул Сахадева. — Но раз уж мы зашли так далеко… Пойдём отдыхать. Завтра будет долгий день.       Они пошли ко дворцу, и Накула всю дорогу улыбался, дотрагиваясь пальцами до того места, где его коснулись горячие губы Дурьодханы. Он поклялся, что до завтра даже мыть эту руку не будет. Сахадева молча шёл рядом и мысленно составлял план, как завтра вечером отвлечь всех, кто мог помешать и создать очередную кучу проблем. Мало ему самого Накулы было. «Карна», — первым делом подумал Сахадева. — «Карна всё-таки будет главной проблемой, потому что он уже должен был что-то заподозрить. Я видел его взгляды на нас за завтраком — его начало что-то смущать. Есть одна идея…»

***

      Дурьодхана вернулся в свои покои только через несколько часов. Отец всё никак не хотел отпускать его, привязавшись с каким-то дурацким вопросом о поставках зерна из каких-то ближайших деревень. Наследный принц раз десять объяснил, что считать всё это — работа совершенно других людей, но Дхритараштра упёрся в мысль, что его сын должен был разбираться абсолютно во всём, и не успокоился, пока Дурьодхана не вспомнил и не сказал ему какие-то приблизительные цифры. На обратном пути он столкнулся в дверях с Видурой и спросил, зачем отцу понадобились эти сведения на ночь глядя, но дядя только плечами пожал, предполагая, что отец просто хотел увидеть Дурьодхану и провести время с ним, но не нашёл для этого более адекватного предлога. И вот ради этого Дурьодхане пришлось оставить Накулу в саду, когда между ними практически состоялся поцелуй… Дхритараштра, сам того не ведая, умел выбирать подходящие моменты.       Карна, который часто проводил время в его кабинете, примыкавшем к спальне, и сейчас был здесь. Только ему разрешалось находиться тут без непосредственного присутствия хозяина. Он сидел в кресле с каким-то свитком, но явно не читал, потому что его взгляд рассеянно смотрел куда-то в сторону. Он слегка встрепенулся, когда вошёл Дурьодхана и закрыл за собой дверь.       — Долго ты сегодня, — заметил Карна, откладывая свиток.       — Гулял, — коротко ответил Дурьодхана, отходя к столу и наливая себе в кубок вина.       — С Накулой? — прямо спросил царь Анги.       — Ты следил? — Дурьодхана сначала замер, а потом перевёл взгляд на него, чувствуя, что начинает нервничать.       — В этом не было необходимости, — Карна покачал головой, закинув ногу на ногу. — Ты уходишь каждый вечер последние два дня, а возвращаешься… другим. Я всё вижу, друг мой. И я не слепой.       — Я не знаю, что со мной, Карна, — Дурьодхана опустился на небольшой диванчик рядом с креслом и закрыл лицо руками. — Этот Пандава… Он говорит со мной так, будто мы знакомы сто лет. Да, я знаю его с детства, как и он меня, но это… Это другое. Я даже объяснить толком не могу, что со мной происходит в эти моменты. Он просто… видит меня. Понимаешь? Не принца, не врага — меня. И мне это… нужно.       Карна молчал так долго, что Дурьодхана уже не ждал ответа, а когда друг встал, то он решил, что сейчас тот уйдёт, хлопнув дверью, но вместо этого царь Анги сел рядом с ним, сцепив руки в замок на коленях.       — Я боялся этого, — тихо сказал Карна. — Ещё с тех пор, когда увидел, как ты на него смотришь на празднике. Я думал, это просто увлечение. Красивый человек, необычные речи, пускай он и твой кузен — всякое бывает, и я не осуждаю, но это… серьёзнее. И намного опаснее.       — Ты осуждаешь? — Дурьодхана поднял голову.       — Говорю же, нет, — Карна положил руку ему на плечо. — Я просто боюсь за тебя. Шакуни уже что-то подозревает, если вообще не знает наверняка, а Духшасана вчера чуть не умер от страха, и это дело рук близнецов. Они не так просты, Дурьодхана. Особенно этот тихий, Сахадева. Я навёл справки: никто не знает, на что они способны на самом деле. Накула, вроде как, постоянно с лошадьми, а Сахадева только и делает, что зависает в библиотеках. Я узнал, что за три последних года он написал двенадцать томов какого-то трактата, где только название страницу занимает. И до сих пор пишет, представь себе. Так, погоди… Вот оно, я себе записал: «Трактат о взаимосвязи астрономических циклов, лунных фаз, движения планет и их влияния на сельскохозяйственные культуры, а также о корреляции этих данных с древними текстами по ведической астрологии, дополненный комментариями к трудам мудрецов прошлого, с особым вниманием к редким рукописям из библиотек Каши и Такшашилы, и включающий сравнительный анализ методов предсказания погоды, используемых в различных регионах Бхараты, с практическими рекомендациями для земледельцев и скотоводов, а также приложениями в виде таблиц, графиков и карт звёздного неба, составленных на основе двадцатилетних наблюдений, с указанием источников и списком использованной литературы, насчитывающим три тысячи двести сорок семь наименований». Ты понимаешь масштаб? Да кто в здравом уме будет писать подобное три года?! И при этом эти тома нигде не публиковались, и я случайно услышал о них, когда Юдхиштхира рассказывал об этом твоему отцу. Пришлось потом… немного поболтать с ним, чтобы узнать побольше. Ты бы видел взгляд Юдхиштхиры: он, вроде, и обрадовался, что я начал говорить с ним, а, вроде, и насторожился. Но, в любом случае, я понял, что у близнецов есть какая-то тайна, раз их царя насторожил появившийся к ним интерес.       — Я знаю, ты меня не удивил, — Дурьодхана усмехнулся. — Накула сказал, что он гораздо сложнее, чем кажется. И я верю в это, потому что и сам… Ну, я догадывался, что близнецы Юдхиштхиры слишком уж тихие и незаметные. Уж не знаю, на что они на самом деле способны, но не думаю, что Накула хочет мне навредить. И я верю в его слова о том, что он проявляет ко мне интерес не по приказу Юдхиштхиры.       — Тогда будь осторожен, — только и смог вздохнуть Карна, — и… если он правда тебе дорог, то береги его. От Шакуни, от Духшасаны… От моего языка, в конце концов. Я обещал не лезть к Арджуне, но если его брат сделает тебе больно…       — Карна, — Дурьодхана коснулся его руки. — Спасибо. Правда. Ты же знаешь, как мне всегда важно твоё мнение.       Они сидели рядом, два друга, и молчали: каждый думал о своём, но оба знали, что завтрашний день изменит всё. Дурьодхана собирался окончательно переступить рубикон, а Карне предстояло придумать, что делать с Шакуни, хотя он ещё не знал, что в это же время Сахадева планировал что-то принять уже в отношении него, и они рисковали столкнуться, защищая тех, кто был им дорог.