Как соблазнить наследного принца?

      Накула не спал всю ночь, ворочаясь с боку на бок, глядя в потолок и постоянно улыбаясь, как полный идиот. Рука, которую поцеловал Дурьодхана, как будто всё ещё горела, и он периодически подносил её к лицу, касаясь пальцами губ и проверяя, не приснилось ли. Однако всё это случилось с ним на самом деле, во что он с трудом мог поверить. Наследный принц Хастинапура ответил ему взаимностью и даже пригласил на свидание следующим вечером — разве это не было пределом мечтаний? Честно говоря, до этого момента Накула иногда даже особо не верил, что его план будет успешным, но чудо всё-таки свершилось.       Не только красивейший из Пандавов, но и его близнец в эту ночь ни на секунду не сомкнул глаз и сейчас сидел, прислонившись к спинке кровати, лениво наблюдая за своим невыносимым и слишком любимым братом, который то поворачивался на живот, то перекатывался на бок и при этом каждый раз умудрялся пинать Сахадеву. Наконец, оставив бесполезные попытки уснуть, Накула просто уставился на младшего близнеца с такой улыбкой, что апсары попадали бы к ногам принца, если бы увидели его сейчас. Обычно Накуле даже не нужно было ничего делать, чтобы привлекать к себе внимание женщин, каждая из которых мечтала стать супругой самого прекрасного брата царя Юдхиштхиры, однако знали бы они только, что сейчас этот самый красавец по уши влюбился в Дурьодхану. За несколько дней в Хастинапуре Накула впервые в своей жизни не флиртовал с дочерьми советников и военачальников. Выходит, с Дурьодханой и правда всё было серьёзно.       — Если ты будешь так улыбаться на завтраке, — тихо сказал Сахадева, — то Шакуни поймёт всё раньше, чем мы успеем моргнуть.       — Я не могу иначе, — Накула практически вскочил, вплотную подсаживаясь к нему. — Саха, он поцеловал мне руку и при этом сказал, что нет ничего важнее! Ты же понимаешь, что это не просто слова? Более того, он позвал меня в сад сегодня вечером! Это… Да об этом я с трудом мог мечтать, хоть и надеялся, что мы хотя бы разок поцелуемся!       — Я помню, — вздохнул Сахадева. — Накула, я всё ещё надеюсь, что ты понимаешь: сегодня вечером я буду делать невозможное. Мне нужно отвлечь Шакуни, проследить, чтобы никто из младших Кауравов не сунулся в сад, и при этом не попасться самому. Если Шакуни или его подпевалы поймают меня в самый неподходящий момент… Это непременно дойдёт до Юдхиштхиры, после чего мы увидим в его глазах такое разочарование, что после этого захочется только удавиться. И как я не подумал, что с ним никакие отвлекающие разговоры не сработают… А теперь ещё и с Карной разбираться… Мало мне проблем с Шакуни и Духшасаной было, так теперь ещё и этот царь Анги, который от Дурьодханы едва ли способен отлепиться.       — А что Карна? — насторожился Накула. — Если Дурьодхана скажет ему не идти с ним, то он не пойдёт. Да и он пообещал, что в саду мы будем только вдвоём, и я верю, что туда он своего… Друга не потащит, раз дал слово.       — И хорошо, если так, но дело не в этом, — Сахадева сел чуть выше и запустил пальцы в волосы, при этом открыв уши, в которых висели простые золотые кольца, так непохожие на всё, что носил его брат-близнец. — Карна вчера смотрел на нас слишком внимательно… Он что-то подозревает, и если он решит проверить, куда это его друг уходит вечерами… Мне придётся иметь дело уже с ним. Карна не лучше Шакуни, потому что хоть и не умеет интриговать и предпочитает действовать честным путём, но он настойчив и явно ценит дружбу Дурьодханы. Если он подозревает, что его лучшему другу что-то угрожает, то не остановится, пока не устранит угрозу. У Карны, как и у Арджуны, зоркий глаз, и он всегда подмечает даже малейшие детали.       — Ты справишься, — Накула коснулся его плеча и осторожно сжал его. — Ты же мой брат. Самый умный, самый хитрый, самый…       — Самый идиотский, — перебил Сахадева, но без злости. — Я поддерживаю тебя в том, что должен мало того, что немедленно прекратить, так ещё и Юдхиштхире об этом рассказать, чтобы он принял меры. Твоё счастье, что мы слишком близки, и я не смогу без тебя, если он сошлёт тебя из Индрапрастхи. Поэтому давай обсудим план. Всё должно быть продумано до мельчайших деталей, иначе…       Они говорили больше получаса. Сахадева рисовал на пальмовом листе схему сада, отмечал точки, где могли прятаться шпионы Шакуни, и места, откуда ему было бы удобнее всего наблюдать. Накула слушал и кивал, но мысли его явно блуждали где-то в другом месте, и взгляд был настолько отсутствующим, что Сахадева не смог терпеть его долго.       — Ты хоть слушаешь? — спросил младший Пандава с лёгким раздражением в голосе.       — Ты сказал, что если я увижу опасность, то буду должен подать знак, — механически повторил Накула. — Надо будет кинуть камень в пруд. Три всплеска.       — Хотя бы это запомнил, — Сахадева вздохнул и убрал лист: это указание было самым первым, что он сказал, а то, что было после, Накула, видимо, вообще не слышал. — Иди умойся. Через час завтрак, и тебе нужно выглядеть так, будто ты просто хорошо выспался, а не влюбился до беспамятства в наследного принца Хастинапура. Боги, а если Бхишма узнает об этом раньше Юдхиштхиры и увидит вас в момент поцелуя и чего-нибудь похуже… Он ведь даже разбираться не станет, а прикончит вас на месте.       — Саха, — Накула встал, подходя к окну и смотря на встающее за горизонтом солнце, — а что если… Что если после сегодняшнего вечера всё изменится? Что если я просто не смогу уехать? Мне всё равно, что скажет дедушка Бхишма, но если я решу задержаться, то вопросы возникнут уже у всех…       — Тогда, — Сахадева подошёл к брату и встал рядом, — мы будем решать проблемы по мере поступления, как и всегда. Не думай пока об этом, а выполняй свой дурацкий план. Соблазняй Дурьодхану и не отвлекайся, а остальное оставь мне.       Накула снова широко улыбнулся и кивнул, зная, что мог во всём положиться на Сахадеву, который был настроен не так оптимистично, потому что понимал, что этот день мог изменить слишком многое, и Сахадева должен был сделать всё, чтобы последствия для Индрапрастхи и старшего брата были минимальны.

***

      Предпоследний завтрак в Хастинапуре проходил спокойно и, можно сказать, весьма мирно. Духшасана был таким же белым, как и вчера, а под его глазами залегли тёмные круги. Похоже, в эту ночь он снова не спал или даже не пытался уснуть, сидя где-нибудь в углу и поглядывая на потолки. Он старательно не сталкивался взглядами с близнецами и заметно вздрагивал, когда слуги слишком громко ставили блюда рядом с ним. Надпись на стене в его покоях до сих пор стояла у него перед глазами, а ночной гость мерещился в каждой тени, хотя сейчас Сахадева сидел почти напротив и опасности не представлял.       Шакуни, напротив, был спокойнее океана в самый штиль. Он с лёгкой усмешкой наблюдал за происходящим, изредка поглядывая то на Сахадеву, то на Накулу. Его взгляд, как всегда, обещал неприятности, но какие именно — пока оставалось загадкой. Сахадева видел эту неприкрытую слежку, но старался игнорировать взгляды царя Гандхары, словно они совершенно не тревожили его, пока под ложечкой сосало. Он всегда был спокойнее и сдержаннее брата, но под таким давлением даже Сахадеве было тяжело держать себя в руках.       Дурьодхана, в отличие от брата и дяди, был невозмутим, как скала, и только Карна, знавший его лучше всех, замечал, как пальцы друга чуть сильнее сжимали кубок, как взгляд то и дело соскальзывал в сторону Накулы, и как на долю секунды теплел, когда принц Индрапрастхи смотрел в ответ. Карна поглядывал на эту немую переписку и чувствовал, как тревога, скопившаяся внутри за все эти дни, сейчас всё сильнее рвалась наружу. Он боялся за Дурьодхану, и усмешка Шакуни не укрылась и от его глаз. Этот гандхарец был опасен, и в своей игре он мог похоронить не только Пандавов, но и собственного племянника. Карна уже давно подозревал, что плевать Шакуни хотел на Дурьодхану, и у него здесь были какие-то иные цели, которые должны были оставаться тайной. Разумеется, и царь Анги в своих подозрениях мог ошибаться, но его интуиция работала достаточно хорошо, чтобы он не мог просто успокоиться и мирно завтракать. Осторожно переведя взгляд на Сахадеву, Карна увидел, что тот уже третий день подряд тупо смотрел в свою тарелку. Тихий, незаметный и безобидный Сахадева, который написал огромный трактат и, по слухам, едва ли вылезал из своей библиотеки. Слишком идеально, чтобы быть правдой.       — Царь Анги, — голос Юдхиштхиры резко вырвал его из размышлений. — Я слышал, вы интересуетесь астрологией?       Карна мысленно выругался. Это был худший поворот событий за эти дни, потому что отвязаться от махараджи Индрапрастхи было слишком сложно, и можно было только молиться, чтобы тот не стал затягивать разговор. Юдхиштхира смотрел на него с самой доброжелательной улыбкой, и отказаться от беседы было бы банально невежливо, хотя очень хотелось. Дурьодхана с другой стороны только хмыкнул, отпивая из своего кубка то ли сок, то ли вино, и, похоже, приготовился слушать, что его его кузен выкинет в это утро.       — Иногда, — осторожно ответил Карна, надеясь, что если будет говорить как можно меньше, то Дхармараджа быстро потеряет к нему интерес.       — Замечательно! — Юдхиштхира просиял. — Сахадева как раз вчера рассказывал мне об одном интересном явлении. Брат, расскажи царю Анги о соединении Брихаспати с Чандрой в двенадцатом доме!       Сахадева поднял глаза от тарелки. Отказать старшему брату он никак не мог, но уже успел отругать себя за то, что вообще вчера завёл с Юдхиштхирой разговор об этом. С другой стороны, это была неплохая и вполне легальная причина намекнуть Карне, чтобы тот не лез не в своё дело и держался подальше от Дурьодханы.       — С удовольствием, — сказал младший Пандава и начал говорить.       Карна удержался от желания подпереть щёку рукой и слушал вполуха, но постепенно, к своему удивлению, начал понимать, что это было действительно интересно. Астрология в список основных интересов Карны никогда не входила, хотя он периодически и прибегал к изучению предсказаний по особым случаям, но Сахадева говорил не как занудный учёный, к которым Карна привык, а как человек, который любил то, о чём с таким увлечением рассказывал. Его глаза горели, жесты становились всё шире, и даже сын Сурьи, далёкий от глубокого понимания астрологии, поймал себя на том, что слушал куда внимательнее, чем планировал.       — …и если рассматривать это в контексте вашей натальной карты, царь Анги, — Сахадева вдруг перешёл на личности, — то соединение этих планет в вашем пятом доме говорит о…       — О чём? — невольно спросил Карна, когда Пандава сделал паузу, вызывая непроизвольный интерес.       Взгляд Сахадевы стал странным — тёмным, глубоким, почти пугающим, будто он прямо сейчас заглядывал куда-то, где обычные люди никогда не бывали. Это заставило даже Карну, который никогда не был трусом, слегка поёжиться.       — О том, что сегодня вечером вам лучше не ходить в восточную часть сада, — очень тихо, так, чтобы слышал только Карна, проговорил Сахадева. — Там будет… небезопасно.       Карна замер, сердце пропустило удар, после чего до боли забилось в груди. Перед глазами на миг всё странным образом потемнело, но когда царь Анги снова посмотрел на Сахадеву, то принц, словно ничего такого не сказал, уже снова ковырялся в своей еде и что-то тихо говорил мирно улыбающемуся Юдхиштхире. «Что это было?» — подумал Карна. — «Предупреждение? Угроза? Или…»       Краем глаза он заметил, как Дурьодхана в этот момент опять чуть ли не пялился на Накулу, и тот улыбался ему краешками губ. Все вопросы и сомнения отпали в тот же момент, и сын Сурьи мгновенно всё понял. «Вот оно что. Сегодня вечером они встречаются. Судя по всему, в восточной части сада, а Сахадева только что предупредил меня, чтобы я не мешал. А этот тихий Пандава куда хитрее, чем кажется».       — Спасибо за… совет, — обратился к нему Карна. — Я учту. Тем более, я наслышан о ваших предсказаниях, принц Сахадева. Говорят, они всегда сбываются.       Сахадева чуть заметно кивнул, так и не подняв глаз. Карна повертел кубок в пальцах и понял, что предупреждение было вполне конкретным, но мог ли он так спокойно остаться в стороне, когда Шакуни планировал какую-то мерзость? Сахадева беспокоился за своего ненаглядного близнеца, а Карна — за Дурьодхану, поэтому уже поклялся себе, что не станет просто сидеть в своих покоях, пока его друг будет находиться в опасности.

***

      День тянулся настолько долго, что начинал казаться просто бесконечным. Накула делал вид, что ему была интересна экскурсия по Хастинапуру, которую вызвался провести Викарна. Не то чтобы Накула в ней нуждался — он и так в превосходстве знал весь дворец, но и обижать этого приятного в общении принца не хотелось. Мысли старшего из близнецов были далеко и крутились вокруг образа Дурьодханы, который за завтраком так старательно делал вид, что не смотрел на него, хотя получалось ужасно. Впрочем, и сам Накула не мог отвести от него глаз, пускай Сахадева и просил не пялиться настолько откровенно. Сейчас он считал часы до вечера, представлял, как снова окажется рядом с Дурьодханой, как…       — …ткани из Ванги, — голос Викарны, ставший чуть громче, вернул его в реальность. — Накула, ты в порядке? Выглядишь рассеянным. Я… пойму, если тебе неинтересно слушать меня… Я привык, что мои рассказы мало кого интересуют.       — Нет, что ты, всё хорошо, — улыбнулся Накула, успокаивая его. — Просто… жара. Опять такое пекло, что сложно воспринимать информацию. Но ты рассказываешь очень увлекательно, правда.       Викарна понимающе кивнул, но в его глазах мелькнуло что-то — то ли подозрение, то ли догадка. Он, в отличие от многих своих братьев, был весьма умён, а когда начал увлекаться судебной системой, то такие детали и ложь начали подмечаться сильнее. Конечно, Викарна не стал говорить об этом вслух. Во-первых, он действительно давно привык, что его мнение в Хастинапуре редко было на первом месте до недавнего времени, во-вторых, если Накула думал о чём-то своём, то у него наверняка были на то свои причины, в которые Каурава не имел права влезать.       Сахадева тем временем исчез. Он отказался от прогулки с Викарной и Накулой, а Юдхиштхире сказал, что собирался изучить дворцовую библиотеку, и старший брат, как можно было догадаться, отпустил его с лёгким сердцем. Если бы Юдхиштхира запретил прогулку к свиткам и манускриптам, то это было бы очень странно, поэтому младший Пандава не сомневался, что без проблем пропадёт из поля зрения на какое-то время, однако он не был своим старшим братом и умел как врать, как и несколько недоговаривать. На самом деле Сахадева изучал не книги, а повторял маршруты и проверял, не изменились ли они с того момента, когда они с Накулой шпионили здесь в последний раз.       Он три раза прошёл по восточной части сада, запоминая каждую тропинку, каждый куст, каждую статую. Он нашёл несколько мест, где могли спрятаться шпионы, и две идеальных точки, откуда можно было наблюдать за всем садом сразу. Сахадева проверил, как падал свет, где были более густые тени, и в какой момент луна поднималась достаточно высоко, чтобы осветить пруд. К закату Сахадева знал сад лучше, чем собственные покои. Практически ничего не изменилось, хотя кусты в одном месте начали подстригать чуть иначе, и прятаться за ними теперь было небезопасно.       Примерно за час до заката и встречи Накулы с Дурьодханой Сахадева встретился с братом в их покоях.       — Я всё проверил, — отчитался он. — Три потенциальные точки для шпионов: за статуей слона, в беседке у западной стены и в кустах жасмина у пруда. Я буду сидеть в южной беседке — оттуда видно всё, и если кто-то появится слишком близко, я подам сигнал.       — Камень в пруд, — кивнул Накула. — Три всплеска, я помню. Я подаю такой же сигнал, если замечу что-то сам. Хотя сомневаюсь, что у меня будет возможность следить за окружением в такой момент…       — Правильно, поэтому вся работа, по большей части, снова на мне, — Сахадева помолчал. — И… Накула… я кое-что сделал.       — Что? — Накула, в этот момент стоявший у зеркала и наносивший на веки сурьму, слегка повернул голову, показывая свой идеальный профиль.       — Я предупредил Карну, — Сахадева поднял глаза. — Сказал ему, чтобы сегодня вечером он не ходил в восточную часть сада, где будете вы с Дурьодханой.       — Зачем?! — сначала замер, а потом почти в панике воскликнул Накула.       — Потому что если бы он пришёл, всё бы рухнуло, — спокойно объяснил Сахадева. — Он бы увидел вас и попытался бы либо помешать, либо начал задавать вопросы. А так… он просто знает. Кажется, он понял или, как минимум, примерно догадался, что происходит, и, судя по его реакции, он не будет мешать.       — Ты уверен? — засомневался Накула, и рука с кисточкой слегка дрогнула.       — Нет, — честно ответил младший Пандава, почти бесшумно вздохнув, — но у нас нет выбора. Шакуни — вот кто реальная угроза, а Карна… Карна любит Дурьодхану. По-своему, по-дружески. Я сомневался, но сейчас думаю, что между ними нет и никогда не было никакой романтики, несмотря на такую близость. Если он увидит, что Дурьодхана счастлив, то не станет разрушать это счастье. Дружба с Дурьодханой ему слишком дорога, чтобы он так потерял её только из-за того, что ты ему не нравишься. Карне вообще никто из Пандавов не нравится, но ты хотя бы не Арджуна, что уже неплохо.       — Ты сильно рискнул, — тихо сказал Накула, смотря на брата. — Ради меня.       — Ради нас, — поправил Сахадева. — Ты был и всегда будешь неотъемлемой частью меня, несмотря на Дурьодхану. И если ты выбрал именно его… значит, я должен помочь. Я честно не знаю, послушает ли меня Карна, но разобраться с ним будет проще, чем с Шакуни, потому что тот не думает ни о ком, кроме себя, а Карна… До него возможно достучаться.       Накула докрасил глаз и подошёл к брату, крепко обняв его, и в этих объятиях чувствовалась такая благодарность, что у Сахадевы невольно защипало глаза. Он боялся за него, боялся последствий этой любви, которая за такой краткий срок умудрилась вырасти из обычного увлечения и очередной хотелки, но точно знал, что ни за что не бросит Накулу, чем бы всё это ни кончилось. И если Юдхиштхира всё узнает и отправит их в далёкие леса или шахты, то так тому и быть — пойдут вместе и никак иначе. Титул принца был ничем по сравнению с любовью к своему близнецу.       — Иди, — Сахадева в последний раз сжал его в объятиях и отстранился. — И не забывай, что тебе нужно выглядеть так, чтобы наследный принц окончательно забыл, как дышать.       Накула улыбнулся той самой улыбкой, от которой таяли сердца всех вокруг, и кивнул, в последний раз поправляя свой дхоти и уттарию. В этот момент он ещё мог повернуть назад, но уже твёрдо решил пройти точку невозврата и сделать то, после чего его жизнь явно уже никогда не будет прежней.

***

      Сахадева занял позицию в беседке за полчаса до назначенного времени. Отсюда открывался идеальный вид на пруд и все подходы к нему. Он сидел в тени, сливаясь с ней так, что даже птицы не обращали на него внимания. Принц даже не шевелился и буквально стал частью пейзажа. Его можно было заметить только в том случае, если пройти прямо мимо него.       Первым на место встречи пришёл Накула. Он выбрал шёлк нежно-голубого цвета, расшитый серебряными павлиньими перьями, и серьги с бирюзой. Под серьги шло несколько таких же браслетов на запястьях и лёгкая подвеска. Принц, как всегда, был прекрасен и казался полностью уверенным в себе и своих силах, но едва заметная дрожь в руках выдавала его с головой.       Дурьодхана появился через несколько минут, не заставив его ждать. Он, как и обещал, пришёл один. На нём был тёмный дхоти, простая уттария и минимум украшений. Только массивный золотой браслет украшал запястье наследного принца. Почему-то Накуле показалось, что он выглядел… уязвимым, как человек, который очень боялся, но очень хотел этого, ведь оба догадывались, что просто поцелуями они сегодня вряд ли ограничатся.       Сахадева хорошо видел, как они встретились у пруда, как Накула непривычно смущённо, но при этом счастливо улыбнулся, и как Дурьодхана осторожно коснулся его руки. Они почти неслышно заговорили, и по ещё более покрасневшему лицу Накулы можно было догадаться, что тот получил какой-то очень приятный комплимент. Сахадева отвернулся — это было не его дело, потому что он присутствовал на этом свидании лишь ради охраны своего влюбчивого брата. И проблемы не заставили себя ждать: не прошло и пяти минут, как на тропе мелькнули две тени.       В кустах у западной стены явно кто-то был, и Сахадева напряг зрение, разглядев силуэты двух мужчин. Один был чуть повыше, другой — потоньше и пониже, но они точно оказались здесь неслучайно именно в этот час. «Шакуни послал своих шакалов», — понял Сахадева, слегка усмехнувшись. Он ожидал этого, но надеялся, что они заявятся чуть позже.       Младший Пандава бесшумно скользнул из беседки, двигаясь по тени, как по воде. Всего через минуту он был за спиной у незадачливых шпионов, которые даже не заметили, как он прокрался мимо и оказался позади них. И всё-таки любил Сахадева работать с любителями. Была в этом какая-то наивная прелесть, а сейчас этими шпионами были ещё и двоюродные братья, что добавляло его миссии вкуса.       — Добрый вечер, — тихо сказал он.       Они обернулись так резко, что, кажется, едва не вывихнули шеи. Сахадева узнал их сразу же — это были Дурмукха и Вивиншати, двое самых преданных младших братьев из «свиты» Духшасаны. Сам второй Каурава, конечно же, не пошёл в сад, боясь, что Сахадева выполнит своё обещание, и он больше никогда не проснётся.       — Ты… — начал Дурмукха, но договорить не успел.       Сахадева двинулся первым с такой скоростью, что у них против него не было ни шанса. Особенно, в таком замкнутом пространстве, как узкая садовая аллея. Хватило одного удара ребром ладони по руке, чтобы выбить из руки Дурмукхи кинжал. За этим последовала подсечка, от которой Вивиншати тяжело рухнул на землю, тут же жалобно захныкав. Резко развернувшись, Сахадева без проблем заблокировал попытку Дурмукхи ударить его в ответ. Ещё удар, и второй шпион осел на траву, жадно хватая ртом воздух.       — Сидеть тихо, — приказал Сахадева, прижимая собственный клинок к горлу Дурмукхи. — Один звук — и вы оба пожалеете, что родились на свет. Я вам такую слежку устрою, что до конца своей жалкой жизни вспоминать будете. Крайне не советую дёргаться. Не думайте, что я не решусь вас убить, раз мы в Хастинапуре. Я сделаю это с превеликим удовольствием, а потом по кусочкам отправлю вас дядюшке Шакуни, чтобы он полюбовался на своих шпионов в разобранном виде. Всё ясно?       Они закивали и больше не издали ни звука. Кауравы сидели до чёртиков испуганные, злые, но вели себя тихо, по глазам и тону Сахадевы поняв, что тот ничуть не шутил, когда грозил им немедленной расправой. Вивиншати был поумнее Дурмукхи и заподозрил, что после такого абсолютного провала линчевать их будет уже Шакуни, но тактично промолчал, а Сахадева тем временем связал братьев поясами от их же дхоти. Они попытались увернуться, но рты Сахадева им тоже заткнул тряпками, которые заранее взял с собой, так и зная, что они ему пригодятся. Затолкав Кауравов в кусты, откуда без помощи они были точно не выбрались, Сахадева вернулся в беседку, чтобы продолжить наблюдение.       Разборка с посланниками Шакуни заняла ровно три минуты, а у пруда за это время ничего не изменилось. Накула и Дурьодхана всё ещё стояли там, тихо переговаривались и были настолько близко, что почти касались друг друга. Сахадева облегчённо выдохнул: пока что всё шло по плану, и даже Дурмукха с Вивиншати не успели помешать.

***

      Темнота сгущалась, и наступили глубокие сумерки, скрывая в саду то, что должно было быть скрыто от любопытных глаз. Карна честно почти не планировал идти сюда после утреннего предупреждения Сахадевы и всё же собирался сидеть в своих покоях, делая вид, что ничего не происходит, но по пути из купален он заметил Шакуни, который давал какие-то указания двум своим племянникам. Карна их не различал и, вроде как, узнал только Дурмукху, но и этого было достаточно, чтобы понять: замышлялось что-то очень скверное. Тревога за Дурьодхану вынудила его немного проследить за двумя Кауравами. Он убеждал себя, что только посмотрит издалека, чтобы убедиться, что друг был в порядке. Пока он тайно следовал за ними, то умудрился нос к носу столкнуться с Бхишмой, который на целых пять минут затянул его в разговор о каких-то соревнованиях в Хастинапуре, которые будут через целых полгода. Карна даже не запомнил, под каким предлогом сбежал от Великого, но Дурмукха и его спутник за это время успели скрыться из поля зрения.       Карна вышел через боковую дверь и направился в восточную часть сада, стараясь держаться теней. Кауравов нигде не было видно, и царь Анги решил поступить проще: найти место, откуда будет виден пруд, убедиться, что Дурьодхана был в порядке, а его братья шли вовсе не сюда, после чего так же тихо уйти обратно во дворец и перестать накручивать себя. Даже влюблённый Дурьодхана оставался мужчиной, способным защитить себя самостоятельно. План рухнул почти мгновенно.       — Царь Анги, — раздался тихий и до раздражения знакомый голос из темноты. — А я думал, вы умеете слушать предупреждения. Особенно от таких, как я, которые никогда не говорят ничего просто так, поскольку мои слова дорого стоят.       Карна замер и сжал руки в кулаки. Ну конечно, он был здесь, а как иначе. Из тени беседки выступила тонкая, гибкая и почти нереальная в лунном свете фигура. Сахадева в своей тёмной одежде почти сливался с окружающей средой, и Карна с каким-то содроганием подумал, что этот человек мог запросто вонзить клинок ему в спину, не дав шанса вовремя среагировать и защитить себя.       — Ты следил за мной? — спросил Карна, хватаясь за меч.       — Я следил за садом, царь Анги, — поправил Сахадева, спокойно глядя на него и скрестив руки на груди, — а вы в него пришли и нарушили нашу договорённость.       — Я не давал тебе никаких обещаний, — Карна не убирал ладонь с меча, краем глаза заметив металлический блеск в складках дхоти Пандавы, и что-то подсказало ему, что в случае опасности тот атакует с поразительной скоростью.       — Нет, но я надеялся, что ваш ум победит ваше беспокойство, — Сахадева склонил голову. — Видимо, ошибся. Вам здесь нечего делать в такой час.       Они стояли друг напротив друга, не двигаясь, и оценивали ситуацию. Они были двумя врагами, которые внезапно оказались в одной лодке. Карна смотрел на этого тихого Пандаву и видел в нём то, чего не замечал раньше: сталь под внешней мягкостью, расчёт под маской отстранённости. Как он и подозревал, Сахадева не был только скучным и замкнутым астрологом, который являлся лишь красивым придатком к трём старшим братьям на пару со своим близнецом. У него в этой семье была своя роль, которую просто не афишировали.       — Ты предупредил меня, чтобы я не мешал, — медленно проговорил Карна. — Значит, ты знаешь, что там происходит. И ты… помогаешь?       — Я всего лишь защищаю брата, — просто ответил Сахадева. — Как и вы защищаете Дурьодхану, царь Анги. Разница только в том, кто из этих двух дороже каждому из нас. Мне плевать на Дурьодхану, как и вам — на Накулу, но за своего близнеца я отдам душу, если понадобится, не задумавшись.       — Они там? — спросил Карна, кивком указав в ту сторону, где находилось озеро.       — Да, — кивнул Сахадева. — И если вы пойдёте туда сейчас, то всё испортите. Не со зла, просто… ваше присутствие навредит, сами должны понимать. Они не смогут быть собой, зная, что вы хотя бы просто были и можете быть рядом. Накула знает, что я здесь, но это другое. Мы спим в одной постели с детства, и между нами абсолютное доверие. Мой брат не станет смущаться, даже если я буду смотреть на его секс с кем-либо, а вот для Дурьодханы, вероятно, приватность имеет важное значение.       Карна вдруг понял, что этот разговор — самое странное, что случалось с ним за последние годы. Он, сын возницы, царь Анги, стоял в тёмном саду и разговаривал с человеком, который должен был быть его врагом, о том, как защитить их друга и брата. И самое забавное, что Карна полностью верил ему и видел, что тот стоял за Накулу горой.       — Шакуни послал шпионов, — вдруг сказал Сахадева, решив, что раз уж они всё равно находились здесь, то следовало правильно использовать ситуацию. — Двоих. Я их обезвредил, но он может послать ещё, если узнает, что они ничего не смогли сделать. Или же придёт сам, что менее вероятно, но не исключено.       — Да, я видел, как он говорил в коридоре с Дурмукхой и кем-то ещё, — кивнул Карна, поняв, что эти двое в самом деле шли в сад, а он так глупо упустил их. — Я шёл за ними, но… возникли непредвиденные обстоятельства, и я потерял их.       — Шакуни всё знает, — поморщился Сахадева. — Не всё, но достаточно. У него нет абсолютных доказательств, но он не мог не видеть, как Накула смотрит на Дурьодхану. Он понял, что что-то происходит, и хочет использовать это против них.       — Что ты предлагаешь? — спросил Карна. — Я тоже видел, как Шакуни смотрел на них, но он меня терпеть не может, что, я бы сказал, взаимно. Он этими своими взглядами и мне намекнул, чтобы я держался подальше от его планов.       — Сейчас мы можем только охранять периметр, — ответил Сахадева, прислонившись к беседке и немного расслабившись. — Вместе, если хотите. Вы следите за западной стороной, я — за восточной. Если кто-то появится — немедленно нейтрализуем. Даже слуг, потому что и они могут быть отправлены Шакуни, и лучше не рисковать. Если что… Расплачиваться с ними будем потом.       — Договорились, — кивнул Карна после недолгих раздумий. — Но если это ловушка, принц Сахадева…       — Если бы это была ловушка, — усмехнулся младший Пандава, — я бы не разговаривал с вами сейчас и даже не вышел бы к вам, а устранил так же, как Дурмукху и Вивиншати. Это тот второй, которого вы не узнали.       Карна ещё немного подумал и всё же признал его правоту. Если бы Сахадева стремился ему навредить, то не стал бы даже просто начинать этот разговор. Они разошлись в разные стороны, и каждый отправился к своей позиции. Впервые за много лет Карна чувствовал какое-то странное уважение к Пандаве. Сахадева хорошо разбирался в том, чем занимался, и был преданным братом, что в такое время ценилось на вес золота, а для царя Анги преданность была одним из очень важных показателей при общении с человеком. Речь не шла о дружбе с Сахадевой — слишком много всего связывало их в прошлом, но если они могли нормально сотрудничать друг с другом, то, может, это было первым шагом на пути к чему-то большему.

***

      Пока Карна и Сахадева выясняли отношения и решили работать сообща, Накула и Дурьодхана по-прежнему стояли у воды. Луна поднялась уже совсем высоко, заливая сад серебряным светом. Где-то зазвенела трель какой-то ночной птицы, делая момент ещё более волшебным.              — Знаешь… Я боялся, что ты не придёшь, — тихо сказал Дурьодхана. — С самого утра думал об этом.       — Я ведь обещал, — улыбнулся Накула, слегка опустив глаза и теперь смотря немного исподлобья, отчего его взгляд стал ещё более глубоким благодаря подведённым глазам. — А обещания я всегда выполняю.       — Прямо-таки все? — усмехнулся наследный принц.       — Ну… Скажем так, все, которые даю тебе, — подмигнул Накула.       Дурьодхана глядел на него и не верил, что это происходило на самом деле. Этот сияющий павлин, этот невозможный Пандава стоял перед ним, и в его глазах было столько нежности, сколько Дурьодхана не видел ни у кого за всю свою жизнь. Карна всегда смотрел на него с чем-то, что граничило с обожанием, но между ними никогда не было отношений, и их связывала исключительно дружба, а Накула… Он был совсем другим. И такие взгляды никогда не посылались обычным друзьям, которые могли неправильно понять их.       — Накула… — начал Дурьодхана и запнулся, словно весь воздух вышибло из груди.       — Что? — прошептал Накула, делая небольшой шаг ему навстречу.       — Я не знаю, что со мной происходит, — признался Дурьодхана. — Я никогда… никогда не чувствовал ничего подобного. Ты пугаешь меня, ты делаешь меня слабым, а я всегда ненавидел слабость. Я Каурава, который не может позволить себе такое. И при этом… я не хочу, чтобы это заканчивалось.       — Слабость — это когда ты не можешь защитить то, что любишь, — тихо сказал Накула, шагнув ещё, и теперь между ними не было расстояния, — а ты можешь, потому что ты сильный, Дурьодхана. Ты намного сильнее, чем думаешь. Просто… позволь себе чувствовать. Не запирай свои чувства в золотую клетку, если они есть и рвутся наружу. Если ты будешь их прятать, то станет лишь больнее.       Накула поднял руку, украшенную браслетами, и коснулся его лица. Дурьодхана замер, боясь дышать. Ладонь Накулы была тёплой, мягкой, и от этого прикосновения по всему телу побежали мурашки.       — Можно? — прошептал Накула, глядя в его глаза.       Вместо ответа Дурьодхана сам наклонился к нему и поцеловал. Это был не первый поцелуй в жизни обоих, но первый — по-настоящему. Не жадный, не торопливый, как это было обычно, а осторожный, пробующий, словно спрашивающий разрешения. Губы Дурьодханы были тёплыми и чуть шершавыми, и Накула почувствовал, как мир вокруг стремительно переставал существовать. Не оставалось ничего, кроме них двоих, этого поцелуя и жара, расползающегося по телу и проникающего в каждую клеточку тела. Они целовались долго, не отрываясь друг от друга, стоя у пруда, и луна светила им, птица всё ещё пела на дереве, и где-то далеко Сахадева с Карной охраняли их покой, даже не подозревая, что в эту минуту окончательно рождалось что-то большее, чем просто влюблённость. Это что-то могло погубить обоих, но в этот момент они не думали об этом, полностью отдаваясь своим чувствам, которые отныне было невозможно скрывать, и когда они оторвались друг от друга, Дурьодхана прижался своим лбом к его лбу.       — Я не хочу, чтобы это заканчивалось, — прошептал он. — Не хочу, чтобы ты уезжал.       — Я тоже не хочу, — Накула погладил его по щеке, нежно улыбнувшись, — но у нас сегодня есть вся ночь, и я хочу провести её с тобой. Не только… Целуясь, если ты понимаешь, о чём я.       Дурьодхана легко усмехнулся, взял его за руку и повёл вглубь сада. Там среди деревьев стояла маленькая беседка, скрытая от чужих глаз и почти заросшая зеленью — в ней редко кто бывал, и здесь они могли побыть наедине. Внутри беседки было темно, и только лунный свет проникал сквозь плющ, рисуя на полу серебристые полосы. Где-то в глубине сада шелестели листья, и этот шелест сливался с дыханием.       В этом полумраке Накула, лишённый яркого света ламп и любопытных взглядов, казался ещё прекраснее, напоминая самое дивное в мире божество, сошедшее с небес, чтобы свести Дурьодхану с ума. Лунные полосы ложились на его плечи, ключицы и на золотые браслеты, делая его ещё более невозможным.       — Ты боишься? — тихо спросил Дурьодхана, и его голос, обычно громкий и властный, сейчас звучал низко, чуть хрипло, с ноткой того, что можно было назвать робостью, если кто-то вообще мог представить наследного принца Хастинапура робким.       — Тебя? — улыбнулся Накула, чуть прикрыв глаза, словно смакуя этот вопрос и то, что за ним стояло. — Нет, ничуть. Я немного боюсь только за нас и за наше будущее.       Пальцы Дурьодханы скользнули по ключице, по ложбинке у шеи, где билась жилка, которую он заметил ещё в зале, когда смотрел на Накулу издалека и думал, что тот не более чем ещё один Пандава, младший брат Юдхиштхиры, который не был ему другом, но сумел стать неплохим соседом. Теперь Дурьодхана знал, что ошибался.       — Я не дам тебя в обиду, — пообещал Дурьодхана, и тут же понял, что в его словах не было бахвальства, а только чистая правда. — Никому. Даже своим братьям. Они сильно пожалеют, если что-либо сделают тебе, а в гневе я страшен.       — Я знаю, — выдохнул Накула, и его ресницы дрогнули. — Поэтому я здесь, ведь я тебе доверяю. Всего себя, и в эту ночь я весь твой.       После этих слов мир за пределами маленькой беседки перестал существовать. Дурьодхана провёл по нему медленным взглядом, задерживаясь на деталях: на плечах, на груди, на изгибе талии, на бёдрах. Накула был прекрасен той совершенной, почти нечеловеческой красотой, которая заставляла Дурьодхану раз за разом желать его всё сильнее. Каждый мускул, каждая линия и каждая тень на его коже казались выточенными рукой самого творца. Рука Дурьодханы опустилась, чтобы коснуться плеча Накулы. Кожа под его пальцами была гладкой, прохладной, а потом Дурьодхана почувствовал, что тот слегка дрожал, но не от страха, а от напряжения, смешанного со сладким и тягучим предвкушением большего, которого они оба хотели до безумия.       — Ты дрожишь, — хрипло шепнул Дурьодхана, сглатывая.       — Это не от холода, — ответил Накула, и в его улыбке было что-то, от чего у Дурьодханы перехватило дыхание. — Я очень ждал этого момента. Дольше, чем хотел бы признать.       Дурьодхана не спросил, чего именно, потому что и так знал. К тому же, он сам хотел того же, и его пальцы вновь скользнули к ключице, прослеживая её изгиб, и Накула тихо, почти неслышно, выдохнул. Медленно, почти благоговейно, как с божества, Дурьодхана снял и убрал в сторону его уттарию, скидывая её под ноги. Тонкий шёлк скользнул вниз, открывая грудь и живот, и Накула не отводил взгляда, смотря на Дурьодхану из-под опущенных ресниц с той смесью вызова и откровенности, которая сводила с ума. За ней на пол отправился и нежно-голубой дхоти. Наследный принц провёл ладонью по его плечу, спускаясь на руку и чувствуя, как под кожей перекатывались мышцы. Накула был гибким и сильным, как молодое дерево, хотя Дурьодхане он всегда ошибочно казался хрупким и слабым. Это было большой ошибкой. Этот Пандава всегда любил показывать своё тело, но делал это так искусно, что никогда нельзя было в полной мере оценить его истинную физическую форму.       — Теперь ты, — сказал Накула, и его голос был тихим, но в нём слышалась улыбка. — Я тоже хочу смотреть на тебя.       Он сам потянулся к завязкам дхоти Дурьодханы, и его пальцы двигались медленно, почти лениво, словно он хотел продлить каждое мгновение. Ткань упала на пол, и теперь они стояли друг перед другом обнажённые и беззащитные, освещаемые только естественным лунным светом, и это было прекраснее всего, что они видели в жизни. Накула слишком откровенно облизнулся и, не спрашивая разрешения, опустился на колени. Дурьодхана открыл рот, но не смог вымолвить ни слова, глядя, как этот сияющий принц, чьё тело он только что освобождал от одежд, сейчас сам преклонялся перед ним с очевидными намерениями.       Накула ласково провёл ладонями по его бёдрам, чувствуя, как напряглись сильные тренированные мышцы под кожей. Его дыхание коснулось возбуждённой плоти Дурьодханы, и наследный принц судорожно выдохнул, вцепившись пальцами в его густые чёрные волосы, окончательно сбивая идеальную укладку. Накула тихо хмыкнул, но даже не подумал куда-то спешить. Он целовал внутреннюю сторону бёдер, оставляя влажные дорожки, дразня и заставляя ждать. Его язык выписывал узоры на коже, поднимаясь всё выше и выше, и каждый раз, когда Дурьодхана уже был готов потребовать большего, Накула отстранялся, чтобы через мгновение вернуться снова. Он дразнил настолько искусно, что Дурьодхана подумал, что вряд ли был у него первым как минимум в оральных ласках, но на ком этот Пандава мог тренироваться? Может, на красивых слугах или служанках в Индрапрастхе? Или, может… На Сахадеве, своём близнеце?       — Накула… — голос Дурьодханы уже почти срывался на нетерпеливый рык.       — Терпение, — улыбнулся Накула, глядя на него снизу вверх.       Наконец, когда Дурьодхана уже был готов взять его силой, Накула сжал губы вокруг него, и мир сузился до этой точки. Наследный принц глухо застонал, откидывая голову назад, а Накула, напротив, действовал медленно и сосредоточенно, словно это был танец, в котором он вёл и справлялся идеально. Его язык обводил, ласкал, дразнил, погружаясь то глубже, то почти отстраняясь, и каждый раз Дурьодхана ловил себя на мысли, что ещё немного, и он просто не выдержит. Когда Накула захватил его почти наполовину, Дурьодхана не выдержал.       — Достаточно, — выдохнул он, осторожно, но настойчиво притягивая Накулу за волосы наверх, чтобы заглянуть в его глаза. — Если ты продолжишь, то всё закончится, даже не начавшись.       Накула поднялся, обвивая его шею руками, и их губы встретились в поцелуе, в котором смешались вкус вина, мёда и чего-то более интимного, что принадлежало только наследнику Хастинапура. Дурьодхана целовал его жадно, а когда оторвался — в его взгляде было что-то первобытное, жадное, но пока что сдерживаемое. Он хотел этого принца прямо сейчас, без лишних церемоний, но словно боялся спугнуть то, что только начиналось. Его рука спустилась на лопатку Накулы, обводя её пальцами и заставляя того слегка прогнуться навстречу, а затем скользнула по спине, чувствуя каждый позвонок. Накула прикрыл глаза, откинул голову назад, открывая шею, и Дурьодхана не выдержал, наклоняясь и касаясь губами того места, где билась жилка. Дыхание Накулы участилось, а его руки поднялись, вцепляясь ему в плечи.       — Дурьодхана… — прошептал тот, и это имя, произнесённое так, как никто никогда его не произносил, заставило наследного принца забыть обо всём на свете.       Он целовал его шею, плечи, ключицы, медленно опускаясь ниже, и каждый поцелуй был как обещание скорого продолжения. Накула запустил пальцы в его волосы, сжимая и разжимая их, и его дыхание сбивалось с каждым новым прикосновением. Когда Дурьодхана поднял голову и посмотрел на него, глаза Накулы уже покрылись той самой поволокой, после которой разум отказывался работать, оставляя только нестерпимое желание.       — Ты не представляешь, — выдохнул Дурьодхана, — как долго я не мог понять, почему смотрю на тебя в зале. А теперь понял.       — И что же ты понял? — спросил Накула, улыбнувшись и слегка сжав в пальцах его тёмные пряди.       — Что я хотел тебя, — Дурьодхана сжал руки на его талии и снова жадно поцеловал в шею. — С первого взгляда. С того самого момента, как ты вошёл в зал в своём шёлке цвета топлёного молока. Просто тогда я не знал, что почувствовал.       Накула потянул Дурьодхану к себе, и их губы снова встретились в жадном и глубоком поцелуе, прикусывая друг друга и уже не сдерживая тихие стоны. Его руки всё настойчивее блуждали по телу Пандавы, изучая его, и каждое новое прикосновение возбуждало всё больше. Стон, вырвавшийся у Накулы, когда он прижался своим возбуждением к его бедру, стал последней каплей.       Дурьодхана легко подхватил Накулу на руки, будто тот ничего не весил, хотя был взрослым мужчиной, и опустил его на ворох тканей, которые они скинули на пол. Шёлк и парча были мягкими, и Накула, оказавшись на них, потянул наследного принца за собой, увлекая его в эту импровизированную постель. Дурьодхана навис над ним, опираясь на руки, и смотрел в его лицо, подмечая влажные от поцелуев губы, полуприкрытые глаза и разметавшиеся по чьей-то уттарии чёрные волосы, в которых всё ещё держался запах жасмина из сада.       — Ты прекрасен, — прошептал Дурьодхана, завороженно проводя одной рукой по его животу.       — Я знаю, — ответил Накула, и в его улыбке впервые не было привычного кокетства. — Но когда ты так смотришь, то я чувствую себя ещё прекраснее.       Дурьодхана наклонился и снова поцеловал его сначала в губы, потом — в уголок рта, потом — в подбородок, спускаясь ниже. Поцелуи медленно переходили с шеи на грудь, и наследный принц слышал, что сердце Накулы билось так часто, что, казалось, вот-вот могло выпрыгнуть из груди. Дурьодхана чувствовал, как этот невероятный и дивно красивый Пандава доверчиво выгибался под ним, а его пальцы впивались ему в плечи. Каждый раз, когда губы касались новой точки, Накула всем телом вздрагивал, и эти вздрагивания были слаще любого вина. И всё это не было просто прекрасным сном. Дурьодхана на пробу обвёл языком один сосок, заставив Накулу выгнуться ему навстречу, после чего тихо хмыкнул и слегка прикусил его, вызывая уже протяжный и такой громкий стон, что его наверняка слышал весь Хастинапур. Когда Накула начал извиваться под ним от этих ласк, Дурьодхана перешёл поцелуями на другую половину груди, проделывая то же самое со вторым соском и сходя с ума от того, как этот молодой человек изнывал от желания.       — Дурьодхана, — прошептал Накула, практически заскулив, и в его голосе была мольба, которую он даже не пытался скрыть. — Пожалуйста… не медли, я уже… успел подготовиться заранее. Просто… возьми.       На несколько секунд повисла тишина, нарушаемая только прерывистым дыханием Накулы, а потом Дурьодхана всё понял: Накула ждал этого так же долго, как и он. Более того, он ждал, что их свидание закончится близостью, и позаботился о том, чтобы обоим было хорошо. И для обоих это было не просто сексом, а чем-то большим, что хотелось оставить в памяти только с положительной стороны.       Дурьодхана вошёл в него медленно и почти невесомо, чувствуя приятное скольжение от масла, которым Накула специально воспользовался заранее с той самой тщательностью, с какой всегда подходил ко всему, что касалось его тела. Масло до сих пор было тёплым и ароматным, с примесью сандала и чего-то сладкого, и теперь оно позволяло им двигаться без малейшего усилия, лишь усиливая желание.       Ощутив непривычную заполненность, Накула сначала инстинктивно слегка напрягся. Он слишком много раз представлял этот момент в своём воображении, и реальность оказалась одновременно мягче и острее, но потом Накула постепенно расслабился, делая медленный выдох, и принял его ещё глубже. Тело уступало и раскрывалось сильнее, подчиняясь ритму. Глаза Накулы были закрыты, а губы немного приоткрыты. Пальцы запутались в тёмных волосах на затылке. Они лежали на боку, лицом друг к другу, и Дурьодхана обнимал его за талию, гладя кончиками пальцев по нежной коже на боку. Накула обвил его руками за шею и притянул наследного принца к себе так, чтобы они были как можно ближе. Их лбы соприкоснулись, дыхание смешалось.       — Смотри на меня, — попросил Дурьодхана. — Я хочу видеть твои глаза.       В полумраке беседки глаза Накулы казались почти чёрными, зрачки расширились, губы приоткрылись ещё немного, и на этом лице, обычно уверенном и насмешливом, сейчас читалась такая беззащитность, что у Дурьодханы внутри всё замерло от волны безумной любви к этому принцу. Он медленно двинулся внутри него, и Накула выдохнул, сильнее сжимая пальцы в волосах Дурьодханы.       Они двигались неторопливо, давая друг другу привыкнуть, находя ритм, который устраивал обоих. Дурьодхана входил плавно, почти до конца, и замирал на секунду, прежде чем начать следующее движение. Накула отвечал ему движением бёдер, встречая его, подстраиваясь, и между ними было желание сделать это мгновение как можно более полным и как можно сильнее продлить его.       В одном из наиболее жадных и требовательных поцелуев Дурьодхана прикусил нижнюю губу Накулы, и тот застонал ему прямо в рот, и стон этот прозвучал так, что у наследного принца потемнело в глазах. Он был готов поклясться, что ещё немного и просто потеряет сознание от переполнявших его чувств. Ни с кем до этого он не чувствовал ничего подобного. Ни одна женщина не могла даже близко сравниться с тем, что происходило в беседке в этот момент. Дурьодхана перевернул Накулу на спину, не выходя из него, и вновь навис сверху.       — Так лучше, — выдохнул Дурьодхана, начиная двигаться быстрее.       Накула вскрикнул от резкой смены ритма, но тут же почти до боли вцепился в его плечи, притягивая вниз, и зашептал:       — Да… да, так… Ещё…       Дурьодхана чувствовал каждое его движение, каждый изгиб тела под собой. Накула подавался бёдрами ему навстречу, чтобы тот входил до основания, и каждый раз, когда это происходило, из груди обоих вырывался сдавленный стон. Это было не просто обладание — это был танец двух людей, которые наконец-то нашли друг друга и соединились самым интимным образом.       Накула водил ладонями по его спине, спускаясь ниже, к пояснице, и его пальцы оставляли на коже дорожки, которые горели. Он шептал его имя сквозь тихие стоны, и в этом шёпоте было столько нежности, что у наследного принца раз за разом замирало сердце.       — Дурьодхана… — голос Накулы прервался, когда очередной толчок выбил из него воздух. — Дурьодхана…       — Я здесь, — ответил Дурьодхана, снова ускоряясь. — Я здесь.       Он почувствовал, как Накула под ним напрягся, ногти впились в спину, и, не прерывая движения, Дурьодхана взял его под колени, закидывая его ноги себе на пояс. Глубина стала иной, угол изменился, и Накула выгнулся дугой, выкрикивая что-то нечленораздельное. Наследный принц замер на секунду, давая ему привыкнуть к новой позе, и увидел, как на глаза Накулы навернулись слёзы от переполнявших его ощущений. Если он и был когда-то ранее близок с мужчиной, то с этим разом там не было ничего общего.       — Не останавливайся, — прошептал Накула, и голос его дрожал. — Пожалуйста, не останавливайся. Я твой… Я весь твой, бери меня всего.       Дурьодхана тихо зарычал и не стал останавливаться. Он наклонился, ловя его губы в поцелуе, и начал двигаться снова — глубже, резче, с каждым толчком заставляя Накулу выгибаться и стонать ему в рот. Напряжение и жар внизу живота нарастали, а каждая мышца Накулы под ним была натянута до предела, и он дрожал, сжимаясь вокруг него всё теснее.       Перекатившись на бок, Дурьодхана увлёк Накулу за собой и оказался снизу, а Накула — сверху. Теперь ритм задавал он, и Дурьодхана смотрел на него как на самое прекрасное в мире божество. Накула двигался медленно, раскачиваясь на нём и иногда делая бёдрами круговые движения, чтобы раздразнить ещё сильнее, хотя, казалось, они достигли предела. Пандава, этот невозможный младший брат самого царя Юдхиштхиры, откинул голову назад, и в лунном свете его тело казалось вырезанным из слоновой кости и золота. Волосы падали на плечи, грудь вздымалась, а с губ один за другим срывались стоны. Дурьодхана провёл ладонями по его бёдрам, сжимая их, помогая двигаться, и чувствовал, как близок пик. В этот момент Накула опустился на него до основания, прижимаясь всем телом, и замер, тяжело дыша ему в шею.       — Я почти… — прошептал он. — Я…       — Я тоже, — ответил Дурьодхана, снова переворачивая их, чтобы оказаться сверху.       Последние минуты они двигались в бешеном ритме, сбросив всякую осторожность. Накула оставлял царапины на его спине и плечах, и эти следы были для Дурьодханы дороже любых царских регалий, пускай он и не сможет их никому показать, а завтра придётся придумывать, как скрыть их от любопытных взглядов.       — Не останавливайся, — простонал Накула после особенно резкого толчка, который опять выбил из его груди весь воздух. — Не останавливайся, не останавливайся…       Мир буквально взорвался тысячей искр. Дурьодхана глухо застонал ему в шею, кончая глубоко внутри него и прижимая Накулу к себе с такой силой, словно хотел срастись с ним в одно целое. Тело Накулы содрогнулось в финальном спазме, из губ вырвалось имя наследного принца — не шёпотом, а протяжным криком, полным наслаждения и секундной боли от последнего резкого движения, который тут же утонул в поцелуе.       Они замерли, тяжело дыша и переплетаясь телами на влажных и сбившихся под ними тканях. Оба были покрыты испариной и чувствовали, как дрожь медленно уходила, сменяясь покоем. Дурьодхана не спешил выходить, лёжа на Накуле, уткнувшись лицом в его шею, и слушая, как бешено колотилось его сердце. Своё собственное он не слышал — оно стучало в унисон, и отделить одно от другого было невозможно. Накула первым нарушил молчание: он провёл пальцами по спине Дурьодханы и тихо рассмеялся.       — Ты меня задавишь, — прошептал он, но руки не убрал, чтобы тот отстранился.       Дурьодхана, почти бесшумно фыркнув, перевернулся на бок, увлекая Накулу за собой, и частично накрыл их куском чьей-то уттарии. Накула положил голову ему на плечо, и его влажные, полностью спутанные волосы рассыпались по груди наследного принца. Дыхание приходило в норму, и Дурьодхана гладил Накулу по спине. Он смотрел в потолок, где лунный свет рисовал узоры, и думал о том, что мир, оказывается, мог быть устроен совсем иначе, чем он думал всю жизнь.       — Я не отпущу тебя, — сказал Дурьодхана в тишину.       — И не надо, — ответил Накула, прижимаясь ближе. — Я и не собираюсь уходить. Не сегодня. Но завтра… Мне придётся вернуться домой с Юдхиштхирой и братьями.       Он поднял голову, чтобы посмотреть на Дурьодхану, и в этом взгляде было всё: любовь, желание навсегда остаться рядом с ним и боль от скорого расставания, даже мысль о котором была невыносима для обоих.       — Ты знаешь… — снова сказал Накула, и в его голосе опять появилась та самая лёгкая усмешка, которая сводила Дурьодхану с ума все эти дни, — я думал, что буду бояться, а потом пожалею. Я не говорил об этом Сахадеве, потому что тогда он бы точно убедил меня отступить. Я задумал всё это, чтобы просто соблазнить тебя, наследного принца Хастинапура, но, если честно, в ту минуту, когда эта идея появилась, я не планировал ничего большего. Всего-то желание развлечься, о какой любви могла идти речь?       — А теперь? — Дурьодхана затаил дыхание, и его рука нервно сжалась на талии Пандавы.       — А теперь я жалею только о том, что мы не сделали этого раньше, — Накула коснулся губами его плеча, и этот поцелуй был лёгким, почти невесомым, но Дурьодхана почувствовал его всем телом. — Столько лет мы враждовали, а могли бы… вот это. Я осознал, что это не увлечение и не секундная прихоть. Это куда сильнее и глубже, чем я мог предположить. Не знаю, появилось ли это всего за три дня или родилось ещё раньше, но… Я счастлив, что позволил этим чувствам выйти наружу. И что ты ответил мне взаимностью.       Дурьодхана не стал отвечать словами, а просто накрыл его губы таким поцелуем, что Накула сразу же понял, что наследный принц был согласен со всем, что он сказал. Какое-то время после этого они лежали молча, слушая, как шумел ночной сад за стенами беседки, и где-то там Сахадева и Карна по-прежнему охраняли их покой. Накула водил пальцем по груди Дурьодханы, рисуя замысловатые узоры, и Дурьодхана смотрел на его браслеты, которые поблёскивали в темноте, и думал о том, что теперь каждый взгляд на них всегда будет напоминать ему об этой ночи.       — Дурьодхана, — вдруг тихо позвал Накула.       — Ммм?       — Ты говорил, что не дашь меня в обиду, — Накула слегка приподнялся на локте. — Даже своим братьям. Это правда? Твоя семья… Она ведь очень важна для тебя, и ты всегда был на их стороне.       — Каждое слово было правдой, Накула, — Дурьодхана повернул голову, чтобы видеть его лицо, а затем и вовсе перевернулся на бок, подкладывая руку под голову. — Я не знаю, что с нами будет завтра, когда вы уедете, и мы не сможем видеться каждый день. Я не представляю, как объяснить это отцу, если он вдруг что-то узнает. Я не знаю, как буду смотреть в глаза твоим братьям, особенно, Юдхиштхире. Но я знаю одно: ты мой, и я никому не позволю тронуть тебя. Даже если этим «никем» буду я сам.       — Тогда, — Накула почти робко улыбнулся, и Дурьодхана понял, что никогда не видел у него такой скромной улыбки, — может быть, у нас всё получится.       Он потянулся к Дурьодхане, и их губы встретились снова. Теперь это был медленный и нежный поцелуй тихой клятвы, которую они не произносили вслух, но чувствовали каждым движением, каждым вздохом, каждым биением сердца.       Луна плыла по небу, смещая полосы света на полу, и в маленькой беседке, скрытой среди зарослей, двое мужчин, которые должны были ненавидеть друг друга, учились любить, и эта любовь была такой, что даже звёзды, казалось, замерли на небе, чтобы не нарушить их покой. Потом они заснули прямо на ворохе подсыхающих тканей, переплетённые, как одно целое. Завтра будет новый день и новые испытания, которые уготовила им судьба, но сейчас они были вместе, и ничто не могло разрушить их такое хрупкое счастье.

***

      Сахадева так и сидел на своём месте и старательно не думал о том, чем занимался его близнец в другой беседке, хотя красноречивые звуки то и дело доносились до его ушей. Дурьодхана и Накула даже не пытались хоть как-то заглушить свои стоны, напрочь забыв, что находились на территории дворца, где чужие уши находились со всех сторон. Но Сахадева не мог их в этом винить, ведь видел блеск в глазах брата, когда тот собирался на эту встречу, и он прекрасно понимал, что они не захотят только целоваться, поэтому младший Пандава считал звёзды на небе и листья на деревьях, чтобы отвлечься от любовных утех влюблённой парочки.       Карна всё это время патрулировал западную сторону, как они и договорились. Он, разумеется, тоже периодически всё слышал и старался не представлять, что и в каких позах там происходило — это было неприлично. Получалось плохо, а когда царь Анги слышал какой-нибудь очередной громкий вскрик, то невольно начинал волноваться, не убивал ли Дурьодхана там этого Пандаву. Может, Накулу стоило спасать, а не охранять? Впрочем, следующие за криками восторженные стоны быстро отметали мимолётное желание Карны вмешаться и помочь.       Через час Сахадева и Карна встретились у статуи слона. Они снова оглядели друг друга внимательными взглядами, будто проверяя, не добавилось ли подозрительных деталей, но всё было как и раньше.       — Ну как? — спросил Сахадева.       — Всё тихо, — ответил Карна, слегка поморщившись. — Ну, относительно, если не считать звуки из… той самой беседки, куда они ушли. В остальном никого постороннего. А у тебя?       — Я обезвредил ещё двоих, — Сахадева кивнул в сторону кустов, где к Дурмукхе и Вивиншати присоединились также связанные Дурмаршана и Сама — ещё двое подпевал Духшасаны. — Надо будет потом их отпустить, когда Дурьодхана и Накула разойдутся. Или не надо…       — Ты серьёзно? — спросил Карна, выгнув бровь. — Ты, тихий книжный червь, взял и вырубил четырёх Кауравов за одну ночь так, что никто ничего не заметил и не услышал?       — Во-первых, я не только книжный червь, хотя это мне действительно ближе, — заметил Сахадева. — Во-вторых, это было не то чтобы сложно. С этими любителями и ребёнок справился бы, а я просто сделал всё тихо и быстро.       — Ты странный, Сахадева, — одобрительно хмыкнул Карна, но потом его взгляд стал серьёзным, и он повернулся в ту сторону, где находилась беседка, в которой всё наконец затихло. — Думаешь, у них… в самом деле что-то получится? У Пандавы и Кауравы?       — Не знаю, — честно ответил Сахадева, пожав плечами и вздохнув. — Но я надеюсь и почему-то хочу верить, что да, потому что я давно не видел Накулу таким счастливым. Точнее, он всегда по-своему счастлив, но здесь… что-то другое, что я не могу в полной мере понять, но готов поддерживать его, если ему это нужно. А вы, царь Анги?       Карна вспомнил, как светились глаза Дурьодханы последние два дня и как он улыбался, сам того не замечая.       — Я тоже, — тихо сказал он. — Никогда. Я… даже не думал, что Дурьодхана может быть таким. Твой брат… изменил его к лучшему и дал ему то, чего я дать не могу, хоть и стараюсь. Между нами крепкая и верная дружба, а ему всё это время была нужна любовь.       Они сели возле статуи, продолжая смотреть по сторонам. Ещё вчера они были двумя врагами, а сегодня вдруг стали союзниками и вместе смотрели на луну. Где-то в беседке Дурьодхана и Накула создавали своё счастье, а эти двое охраняли его, хотя и понимали, что с завтрашнего дня всё так или иначе изменится.

***

      Рассвет золотил крыши Хастинапура, и новый день медленно вступал в свои права. Слуги во дворце уже вовсю летали по коридорам, выполняя поручения тех, кто встал раньше всего, и готовясь к отъезду Пандавов.       Накула проснулся первым. Он лежал, прижавшись к Дурьодхане, и слушал, как бьётся его сердце. В голове не укладывалось, что это произошло на самом деле. Наследный принц ещё спал, и во сне его лицо было спокойным, почти детским. Исчезла обычная напряжённость, исчезла маска наследника, которую он был обязан надевать каждый день. Без неё остался просто мужчина, впустивший в свою жизнь кого-то, кого никогда не должен был впускать. Накула осторожно коснулся его щеки, и Дурьодхана приоткрыл глаза, сонно смотря на него.       — Доброе утро, — прошептал Накула.       — Это не сон? — спросил он, и в его мутных после сна глазах отражалось всё: нежность, страх, надежда.       — Нет, — Накула улыбнулся. — Если бы это был сон, я бы не чувствовал, как сильно у меня всё болит после прошлой ночи. Ты просто зверь, оказывается.       Дурьодхана усмехнулся и притянул его к себе для поцелуя, который не был похож на вчерашние. Он был ленивым и таким нежным, что у обоих внутри всё в очередной раз перевернулось.       — Я не хочу, чтобы ты уезжал, — сказал он, когда они оторвались друг от друга.       — Я знаю, — Накула коснулся его губ кончиками пальцев, — но я должен. Мои братья… Юдхиштхира… У нас есть обязанности. У меня много работы в Индрапрастхе, и я не имею права просто бросить всё, хотя очень хочу. И я бы бросил, но Юдхиштхира… Мы все нужны ему, и он пока не готов отпустить меня ради… такого. Может, когда-нибудь, если я постепенно подведу его к этой мысли, но… Вряд ли он поймёт.       — Тогда я напишу тебе, — Дурьодхана поцеловал его пальцы и сжал его руку. — Я буду писать каждый день и с нетерпением ждать ответа.       — Прямо каждый день? — Накула приподнял бровь. — А как же важные государственные дела, советы и наверняка очень занудные беседы с Карной, который похож на твою тень?       — Плевать на них, — отрезал Дурьодхана. — Дела сделаю просто быстрее, на совете предложу такие решения, что обсуждение и часа не займёт, а Карна… Думаю, он не будет сильно возражать. И он не тень, а просто верный и очень хороший друг. В наше время такие друзья, как Карна, встречаются очень редко. Однако ты, в любом случае, важнее даже Карны.       — Ты невозможный, — рассмеялся Накула, не в силах поверить своему счастью.       — Я знаю, — улыбнулся Дурьодхана. — Но и ты не лучше меня. Это же надо было додуматься: соблазнить наследного принца Хастинапура и не бояться, что за такое тебе снесут голову.       Накула только хмыкнул, но не стал говорить, что несколько раз думал о подобном исходе, которого, к счастью, удалось благополучно избежать. Они поцеловались ещё раз, а потом ещё и ещё, понимая, что это были последние минуты перед разлукой. У них обоих было много обязанностей, но с этого момента они будут выполнять их, зная, что каждый новый день приближал их к следующей встрече, пускай они и не будут такими частыми, как хотелось бы.       — Я буду ждать тебя, — прошептал Накула в последний поцелуй. — Все мои мысли, пока я буду работать, будут заняты только тобой. Я буду жить в Индрапрастхе и представлять, как снова приеду сюда. Приезжай и ты к нам в гости. Этот визит прошёл прекрасно, и хоть мы пока что не обсуждали это с братом, но мне кажется, что Юдхиштхира всем доволен, а раз всё удалось… Скорее всего, он будет рад увидеть тебя и в его городе. Честно говоря, старший брат уже очень давно хочет показать тебе Индрапрастху не мельком, а со всех сторон её жизни. Там есть один сад, который я очень люблю, и в нём мы построили просто шикарный фонтан, который ты обязан увидеть. Я… Я лично придумывал макет.       — Теперь я точно приеду, — пообещал Дурьодхана. — Как только смогу. Юдхиштхира… звал меня уже несколько раз, но я всё время находил причину для отказа, но после этой ночи, после… всего я найду предлог уже для того, чтобы хотя бы на пару дней вырваться из Хастинапура. Войну объявлю, если понадобится.       — Только не войну, пожалуйста, — Накула коснулся его щеки и уже ставшей привычной щетины. — Мы построим мир между нашими домами. Даже если никто никогда не узнает, кто обязан выгодным торговым и военным соглашениям и отсутствию конфликтов. Мы будем мостом, который соединит Хастинапур и Индрапрастху на долгие годы.       Дурьодхана улыбнулся и просто кивнул, ещё раз чмокнув его в уголок губ и встав. Накула, слегка поморщившись от боли во всём теле, поднялся следом за ним, пытаясь найти среди кучи тряпок те, что принадлежали ему.       Они вышли из беседки, когда солнце только начинало золотить верхушки деревьев. Сад просыпался, где-то пели птицы, и мир казался прекрасным. Даже мысли об интригах Шакуни, Духшасаны и остальных Кауравов сейчас не имели никакого значения. У статуи слона их уже давно ждали. Сахадева и Карна сидели рядом, поглядывая на встающее солнце и начиная немного переживать. Юдхиштхира и братья уже должны были готовиться к отъезду, и не следовало опаздывать. Они оба были уставшие, но довольные. Ночь без сна давала о себе знать лёгкими зевками, но и для Сахадевы, и для Карны, это был не первый такой опыт, поэтому усталость, по большей части, была вызвана необходимостью постоянно прислушиваться и смотреть по сторонам. Им повезло, и до утра так больше никто и не появился. Четыре шпиона в кустах в какой-то момент затихли, и Сахадева, ненароком подумав, что померли, пошёл проверить. Оказалось, они все дрыхли без задних ног, и кляпы во рту и связанные руки им совершенно не мешали. Вид четырёх спокойно спящих Кауравов вызвал такой приступ веселья, что Сахадева и Карна минуты три хохотали до слёз, практически держась друг за друга. Если бы Шакуни сейчас увидел своих племянников в таком положении, то был бы в ярости, и оба охранника отдали бы многое, чтобы услышать, какими словами он бы начал их покрывать. Жалко, что такая возможность могла быть только у Карны, который оставался в Хастинапуре и мог проследить за ними, чтобы подслушать, что те будут докладывать дяде.       Когда они увидели пару, идущую со стороны беседки, то быстро переглянулись и одновременно отвели взгляды.       — Только не смотреть, — прошептал Сахадева. — И не вспоминать, что мы слышали ночью.       — Я и не смотрю, — ответил Карна. — И не вспоминаю. Точнее, пытаюсь.       — Спасибо, — прошептал Накула, подходя к брату и обнимая его. — Ты не представляешь, как я тебе благодарен, Саха. Ты и правда самый лучший.       — Всё я представляю, — буркнул Сахадева. — Я всю ночь просидел в этом саду, считая звёзды и слушая… Нет, я ничего не слышал. Совсем ничего. Только ночных птиц и мычание Кауравов в кустах.       — Врёшь, — улыбнулся Накула, поправив свой дхоти, который был безнадёжно измят за ночь.       — Вру, — согласился Сахадева, вздохнув. — Но, по крайней мере, ты счастлив, а большего мне и не надо.       Дурьодхана и Карна стояли чуть поодаль, так же тихо переговариваясь. Их разговор до ушей близнецов не долетал, но после каких-то слов Дурьодханы царь Анги тепло улыбнулся и покачал головой, похлопав его по плечу. Что ж, он явно тоже ничего не осуждал, чего для наследного принца было более чем достаточно.

***

      Пандавы грузились в колесницы, уже и так отставая от графика. Сахадева думал, что они задержатся из-за Накулы и Дурьодханы, которые слишком долго нежились утром в беседке, но в итоге планы внезапно сбил Арджуна, который умудрился выловить Карну где-то в коридоре после завтрака и ещё более неожиданно извинился за ссору в первый вечер и за свои слова. Мол, он не хотел называть его сыном возницы и вообще он признаёт его способности, которые ничуть не хуже его. Разумеется, Арджуна не дошёл до того, чтобы признать, что Карна мог быть в чём-то и лучше него, но и этого хватило, чтобы царь Анги напрягся, не понимая, что нашло на его главного соперника. Он спросил Арджуну прямо, с чего вдруг такое дружелюбие, но тот что-то пробубнил и поспешил уйти, после чего его почти час никто не мог найти, а появился он словно из воздуха в тот момент, когда Бхима уже начинал раздражённо бубнить.       Об этой ситуации Накула успел узнать от Дурьодханы, которому уже рассказал сам Карна, задумчиво спросив друга, был ли тут какой-то тонкий подвох, не понятный только ему. В итоге Сахадева, которому близнец, конечно, всё разболтал, увидел лёгкую и знакомую улыбку на губах Юдхиштхиры, из чего вышло предположение, что тот очень-очень долго промывал Арджуне мозги как минимум за вечер до этого и убедил подойти с извинениями. Доказательств не было, но это был самый разумный вариант, ведь вряд ли Партха решился бы на подобный жест самостоятельно.       Сейчас Юдхиштхира прощался с Дхритараштрой, в последний раз обсуждая какие-то дела. Бхима с сожалением оглядывался на дворцовую кухню, которая пришлась ему по вкусу, и он почти умудрился переманить к себе в Индрапрастху одного из любимых поваров Дурьодханы, но Юдхиштхира разочаровал его, сказав, что так нельзя, чтобы не обижать кузена. Арджуна делал вид, что больше не замечал Карну — вынужденных извинений было и так слишком много, по его мнению, но получалось плохо, и он то и дело косился в сторону царя Анги. Эти переглядки были взаимными, и Сахадеве показалось, что даже прежней враждебности в них было несколько меньше. Возможно, это тоже было маленьким шагом к чему-то большему. Других Кауравов, кроме Дурьодханы и Викарны, с которым болтал Сахадева, тут не было. После того, как Дурьодхана и Накула ушли из сада, младший Пандава развязал шпионов и отпустил их на все четыре стороны, сказав помалкивать, если жизнь дорога, но эти угрозы они явно пропустили мимо ушей и, видимо, уже успели рассказать всё и дяде, и Духшасане, потому что ни тот, ни другой, не пришли провожать гостей.       Накула и Дурьодхана стояли чуть в стороне. Они не касались друг друга, ведь слишком много глаз было вокруг, и они не могли так рисковать, но их взгляды говорили больше любых прикосновений. Юдхиштхира, говоря с Дхритараштрой, то и дело поглядывал в их сторону и как будто слегка хмурился, возможно, что-то подозревая, но не мог взять и подойти с прямым вопросом прямо сейчас. Накуле стоило ожидать интереса старшего брата уже дома, и Сахадева уже представлял, как снова будет вынужден придумывать дурацкие отмазки про укрепление связей между кузенами. Слава всем богам, что Юдхиштхира с высокой вероятностью поверит едва ли не во что угодно, если это будет достаточно праведно и по дхарме.       — Я напишу, — прошептал Дурьодхана. — Совсем скоро. Не успеешь вернуться домой и уже получишь моё письмо.       — Я буду ждать, — ответил Накула, мечтая коснуться его ещё хотя бы раз, но это, увы, было невозможно. — Береги себя, ладно? Твой дядя так просто это не оставит.       — Да, я знаю, — кивнул Дурьодхана, бросив взгляд куда-то наверх, откуда в это время за ними мог тайно наблюдать Шакуни. — Я не боюсь дяди и сделаю всё, чтобы защитить наши отношения.       Они обменялись последними взглядами, и Накула развернулся, направляясь к своей колеснице. Дурьодхана смотрел ему вслед, и в его глазах была вся та нежность, которую он не мог выразить при всех, хотя очередной задумчивый взгляд Юдхиштхиры в его сторону был более чем красноречивым. Если Дхармараджа чего-то не говорил, то это не значило, что он ничего не видел. Сахадева заметил это, и их с братом глаза встретились. Юдхиштхира смотрел с ненавязчивым вопросом, но младший Пандава только покачал головой — не здесь и не сейчас. Может быть, они поговорят дома, если царь захочет, но пока что он мог ехать спокойно, зная, что если бы были проблемы, то Сахадева не стал бы этого скрывать.       Колесницы тронулись. Хастинапур медленно оставался позади, унося с собой три дня, которые изменили всё в жизни Накулы и открыли новую главу в его жизни, которая только начинала писаться и пока что была похожа на настоящую сказку. Сахадева ехал рядом с братом и молчал, смотря, как Накула неприкрыто улыбался.       — Ты счастлив? — спросил Сахадева, хотя и так знал ответ.       — Безумно, — ответил Накула, выдохнув и повернувшись — сегодня у него впервые не было идеальной укладки. — И при этом невероятно боюсь того, что будет дальше.       — Это нормально, — Сахадева дал сигнал вознице, чтобы тот подъехал ближе, и коснулся руки близнеца, — но мы справимся, слышишь? Эти дни были одними из самых безумных в моей жизни, но… Была в этом какая-то прелесть.       — Спасибо, Саха, — Накула вытянул руку сильнее, сжимая пальцы брата. — Без тебя ничего этого не получилось бы. И спасибо, что не дал Карне помешать нам.       — Карна… Он не так плох, как я думал, — усмехнулся Сахадева.       — Ты подружился с Карной? — удивился Накула, захлопав глазами. — Я, конечно, видел, что вы сидели утром рядом, но…       — Нет, разумеется, — Сахадева покачал головой, одними уголками губ улыбнувшись. — До дружбы нам как до луны, но мы… Поняли друг друга на одну ночь, можно так сказать. Этого пока что достаточно, а там… Видно будет, как всё сложится. Если Арджуна смог извиниться перед Карной, даже если его на это уговорил старший брат, то в будущем всякое возможно.       Братья замолчали, и каждый начал думать о своём. Накула представлял в мыслях голос Дурьодханы и его сильные руки на своём теле, а Сахадева смотрел на горизонт, и его взгляд стал таким, как в те моменты, когда он видел будущее. Он всегда знал намного больше, чем говорил остальным, и даже брат-близнец понятия не имел об истинной силе способностей Сахадевы. Пятнадцать процентов, о которых он говорил всем, частично представляли провал именно в этой затее Накулы, но Сахадева, ещё даже не оказавшись в Хастинапуре, знал обо всём, что должно было тут случиться. И в очередной раз он убедился, что будущее невозможно или крайне сложно изменить. Младший Пандава также видел, что ожидало их дальше, и был готов к тому, какие последствия ждут Хастинапур и Индрапрастху от этой безумной и невозможной любви. Сахадева прикрыл глаза, слегка вздрогнув.