Эксперимент

Всю его жизнь Себастьяну нравились девочки. Он довольно хорошо помнил свою первую детскую влюблённость – они с Энн тогда ещё жили с родителями в Араншире, и каждый раз, когда мама брала Себастьяна с собой на рынок, он не мог оторвать глаз от белокурой девчонки, дочери торговки фруктами. Он даже спустя годы помнил её ответную робкую улыбку и как тёплое, но какое-то странное, шипучее и бурлящее чувство в его груди заставляло его краснеть и утыкаться лицом в мамину юбку. Потом ему долго никто больше не нравился, и ему было приятно думать, что это было осознанным решением. Это был тот период, когда он считал, что все девочки глупые. Кроме Энн, пожалуй, просто потому, что он никогда не воспринимал её как девчонку. Следующий раз, когда он влюбился, был на первом курсе Хогвартса. Тогда он был ещё не особенно умным, поэтому стеснялся того, что ему понравилась Крессида Блюм, ведь она гриффиндорка. Себастьян понятия не имел, почему ему было весело и комфортно дружить с людьми с разных факультетов, но влюблённость в гриффиндорку казалась ему чем-то постыдным. К счастью, подобные предрассудки прошли у него после первого курса. Крессида казалась ему невероятно эрудированной, потому что они систематически пересекались в библиотеке. Себастьяну нравились её кудрявые волосы и то, что от неё всегда приятно пахло жасмином. Он так никогда и не признался ей в своих чувствах, хотя впоследствии периодически думал о том, что, возможно, нравился ей тоже. Она постоянно краснела, когда они разговаривали, и могла неловко выронить книгу из рук. Но Себастьян и правда тогда был не особенно умным, так что на тот момент он не сумел сложить два плюс два и ничего не понял. Себастьян рано созрел физиологически. Он рано заинтересовался тем, что находится у него между ног, а также различием между мальчиками и девочками. Количество раз, когда ему приходилось неловко прятать стояк, сгорая от смущения, было неисчислимо, так же как и количество ночей, которые он проводил за изучением новых возможностей своего члена, предаваясь воспоминаниям о… о чём угодно, на самом деле. Однажды он возбудился, смотря на статую, так что ему и правда было не особо принципиально, о чём именно думать. В период со второго по четвёртый курс ему много кто нравился – и это всегда были девочки. Его первый поцелуй случился в тринадцать лет с Самантой Дейл, и они даже попытались встречаться, но это продлилось всего пару недель. В четырнадцать Сахарисса Тагвуд дала ему потрогать свою грудь через одежду, пока они обжимались в чулане для мётел – и на тот момент это стало для него самым ярким сексуальным переживанием в жизни. Он всерьёз думал, что сотрёт себе кожу на ладонях – настолько много раз он мастурбировал на это воспоминание после. Это всегда были девочки. Именно поэтому, когда в пятнадцать лет Себастьян проснулся в собственной сперме после эротического сна, где в главной роли был его лучший друг – это стало для него шокирующим откровением. Не то чтобы ему не снились до этого эротические сны с безумными сюжетами. Он навсегда запомнил тот сон, в котором фигурировала профессор Уизли и зачарованные щётки. Да, он чувствовал невероятное смущение ещё несколько недель, когда посещал уроки Трансфигурации, но он точно понимал, что его на самом деле не привлекает профессор Уизли. Его разум просто решил сыграть с ним жестокую шутку, вот и всё. Тот сон, в котором присутствовал Оминис Гонт, был другим. Или, точнее, он заставил Себастьяна чувствовать себя по-другому. Это чувство никуда не ушло, когда утро закончилось. Оно никуда не ушло днём или вечером. Оно продолжало преследовать Себастьяна, словно липкая душная тень, и это было гораздо реальнее, чем осадок после любого другого странного сна, который ему снился раньше. В тот день Себастьяну пришлось притвориться больным, чтобы после обеда остаться в одиночестве и приватности своей кровати, спрятаться ото всех, от Оминиса, и попытаться хоть как-то проглотить и переварить ком противоречивых эмоций, стоящий в горле. Если это был всего лишь сон – проделки разума, не подчиняющиеся его воле, – то почему он не смог просто посмеяться над этим и спокойно жить дальше, как это было раньше? Почему теперь при одном только взгляде на Оминиса внутри него поднималась волна смущения, возбуждения и панического страха? Это до сих пор был Оминис. Тот самый мальчик, который привлёк его внимание на первом курсе ещё на церемонии распределения, будучи единственным, кто выглядел потерянно и даже расстроенно, когда услышал вердикт Распределяющей Шляпы. Себастьян с жадным интересом разглядывал каждого, кто попал на Слизерин, ведь это были именно те люди, которые должны стать его друзьями на целых семь лет (по крайней мере, он искренне хотел подружиться со всеми однокурсниками). У Оминиса было странное имя, печально известная фамилия, а на лице эмоция, противоположная радости других учеников. Ко всему прочему, он был слепым. Каким-то образом это всё не просто привлекло внимание Себастьяна, оно завладело им полностью. Было что-то такое хрупкое и тонкое в Оминисе, будто он весь – это туго натянутая нить, готовая в любой момент порваться. Себастьян никогда раньше не замечал в себе желания спасать, но его сердце ёкнуло – не так, как когда ему было шесть лет, и он влюбился в ту девочку в Араншире. Более болезненно, словно укол. Он просто знал, что ему нужно, что ему необходимо заговорить с Оминисом и, может, поделиться с ним своим тыквенным пирогом, а ещё узнать, почему его так сильно огорчило распределение в Слизерин, и, возможно, даже попытаться заставить его улыбнуться. Они настолько быстро стали друзьями, как будто так было всю жизнь. Они идеально дополняли друг друга – Оминис охлаждал его пыл и останавливал от необдуманных поступков, а Себастьян побуждал его иногда отпускать контроль, поддаваться своим желаниям и эмоциям. Втроём с Энн они были неудержимы. Казалось, как будто близнецам не хватало его, словно последней детальки в идеально отлаженном механизме, и даже когда Оминис морщил нос на предлагаемые ими шалости, в конечном итоге он всегда принимал в них активное участие. В те моменты, когда они бежали вместе по пустым коридорам, нарушая комендантский час, и изо всех сил пытались сдержать смех, чтобы не попасться старостам, было очень сложно поверить, что он когда-то был тем самым печальным мальчиком с распределительной церемонии. Так же как и когда он неожиданно придумывал самую безумную, но гениальную идею, как проучить Леандера за то, что тот обозвал Себастьяна деревенщиной на уроке Зельеварения. Это до сих пор был тот самый Оминис. Но будь Себастьян проклят, если бы сказал, что после этого эротического сна у него не начал дёргаться глаз каждый раз, когда он видел его. А видел он его каждый день. Пять лет Себастьян знал Оминиса, но ни разу до этого он не задумывался о том, что его лучший друг может быть красивым или даже сексуальным. Что ж, большую часть их дружбы они были детьми, так что это было вполне логично. Вот только они больше ими не были. В то мгновение, когда его сердце сказало ему, что он должен подойти к этому мальчику в Большом Зале, это был не только импульс. Оминис очаровал его чем-то: своей непохожестью на других, своей изящностью. Себастьян так и остался очарованным – это чувство никуда не ушло. Но восхищение своим другом казалось ему чем-то нормальным, чем-то, о чём Себастьян никогда не задумывался раньше. Раньше. Его жизнь буквально поделилась на до и после, когда ему приснился тот проклятый сон. Ему всегда нравились девочки. У них были красивые голоса, они вкусно пахли, а под их одеждой было скрыто то, что вызывало у него неугасаемый интерес. Это было константой, тем, в чём он был уверен. Оминис определённо точно не был девочкой. Однако теперь Себастьян заметил, что он почти всегда пахнет лавандовым мылом, а вовсе не воняет потом, как многие другие мальчишки их возраста; произносит его имя с таким чувственным придыханием, как никто другой; а ещё, что он тоже уже повзрослел, и его плечи стали шире, и школьная рубашка сидела на нём как-то по-другому, натягиваясь именно в тех местах, в каких нужно. Красиво. Объективно, Оминис стал очень красивым. Себастьян совершенно не мог понять, каким образом ему могут нравиться девочки и Оминис Гонт одновременно. Это было не просто неправильно – это было противно и плохо. Плохо. Мальчики не могут любить мальчиков. Ему очень хотелось поговорить хоть с кем-то об этом, но он не мог решиться поднять эту тему даже с Энн. Она бы, конечно, не стала его презирать, но и обычные слова сочувствия никак не решили бы его проблему. Себастьян привык делиться с сестрой почти всем, но это… ощущалось как что-то настолько личное и постыдное, что он просто не мог рассказать ей. Он не мог рассказать никому. Шло время. Себастьян пытался засунуть неподобающие чувства к Оминису куда-то поглубже, но как бы он ни старался, это не очень получалось. Ему всё ещё нравились девочки, правда нравились. В период с пятого по конец шестого курса он отчаянно хотел найти себе пару, словно это поможет ему забыть тот сон и навязчивые мысли, которые преследовали его с тех самых пор. Словно это поможет ему стать нормальным вновь. Починит его, потому что в нём, очевидно, что-то сломалось в тот день, какая-то его важная часть, отвечающая именно за нормальность. Ему всё ещё нравились девочки, но когда он наблюдал за тем, как Оминис укладывает волосы по утрам – как его длинные пальцы уверенно скользят по светлым прядям, как он кусает нижнюю губу, сосредоточившись, Себастьяну почему-то отчаянно хотелось заплакать или… просто превратиться в его грёбаные волосы, чтобы эти пальцы теперь касались его, гладили, ласкали, перебирали. Подобные желания было сложно игнорировать, они были похожи на зуд глубоко под кожей, до которого невозможно добраться, как ни старайся. Это происходило слишком часто: маленькие моменты, детали, частицы, которые он теперь непроизвольно замечал и бережно коллекционировал внутри. То, как солнечный свет отражался в синих глазах Оминиса, делая их похожими на стекло, на треснувшие льдинки на замёрзших лужах ранней весной. Его мелодичный смех, когда он смеялся над шутками Себастьяна (и как же ему хотелось быть смешным для него как можно чаще). То, как он сидел, скрестив ноги на полу в Крипте, и почему-то казался таким маленьким и беззащитным, отчего Себастьян с трудом сдерживал в себе порыв обнять его, просто обернуть свои руки вокруг, прижать к себе и… он не знал, что ещё. Но ему невыносимо хотелось. Себастьян понятия не имел, нравится ли Оминису кто-то. Он никогда не проявлял ни к кому интереса и игнорировал любые попытки добиться его расположения от других. В Хогвартсе были девочки, которые влюблённо шептались об Оминисе, и хоть их и было меньше, чем тех, кому нравился Себастьян (это было глупо, но он почему-то ощущал гордость и сомнительного рода удовольствие от этого факта), они всё равно были. Оминис не обращал на них внимания. Он получал валентинки на День всех влюблённых, но никак не реагировал на них тоже. Если бы он показал хотя бы каплю смущения или какие-то другие чувства, но… нет. Он забирал валентинки с нечитаемым лицом, никогда не выбрасывал их сразу же, ведь судя по всему у него всё-таки было сердце, однако не удостаивал их ответом и не дарил никому валентинки сам. Казалось, что Оминису в принципе не интересны любовные дела, и это волновало Себастьяна, заставляло ломать голову над этой загадкой. Он понятия не имел, возможно ли такое – чтобы человеку не нравился совсем никто. Но в то же время это обстоятельство приносило ему облегчение. Отсутствие романтических отношений у Оминиса на самом деле было гораздо лучше, чем если бы он был с кем-то, и Себастьяна разорвало бы от ядовитой ревности на множество кусочков. Он так и не решился спросить Оминиса об этом прямо. Да, они были лучшими друзьями, они делились друг с другом многим, но были вещи, которые Оминис предпочитал оставлять только для себя. Себастьян искренне пытался уважать это. А ещё он боялся услышать ответ, каким бы он ни был. Поэтому он молчал. Молчал и медленно сходил с ума. Себастьян пытался найти себе отношения и увлечься кем-то, но ничего больше не клеилось. В конечном итоге, он смирился с тем, что ему не удастся получить никакого опыта с девочками, ведь с тех пор, как он позволил чувствам к Оминису пустить корни в своём сердце, он больше не хотел никого так сильно, как его. Он пытался, честно пытался, но всё ощущалось фальшивым и пресным, и несмотря на то, что девочки, которые так сильно нравились ему всю жизнь, оставались такими же манящими и прекрасными, он не мог выбросить из головы мысли только об одном конкретном человеке. Какие на вкус губы Оминиса? Они такие же мягкие, как у тех девочек, с которыми Себастьян успел поцеловаться за свою жизнь? Какое на ощупь его тело, если прижать к нему свои руки, если проскользнуть под его одежду и коснуться там, где не хватало смелости? Как он звучит, когда ему хорошо? Как улыбается тому, кого любит? Как это вообще – быть с мальчиком в том самом смысле, о котором не подобает думать, если ты и сам мальчик? Себастьян отчаялся. Единственным, что могло отвлечь его от этого бесконечного потока мыслей, была учёба. Поэтому он погрузился в неё с головой, как он это умел – выпускные экзамены были уже не за горами, и он действительно любил учиться. Больше никаких отвлечений в виде непристойных мыслей о лучшем друге. Больше никаких душевных страданий. Только уроки, домашка и бесконечные часы, проведённые в библиотеке. Днём. Ночами же Себастьян занимался совсем другого рода изучениями. В нём до сих пор оставалось так много нерастраченной энергии, так много возбуждения и внутреннего жара, распирающего его изнутри. Казалось, что этого стало только больше, потому что ему некуда было выплёскивать всё, что копилось в нём. Ночами Себастьян трогал себя, и его любознательность, которая всегда так активно проявлялась в сфере академических знаний, блистала не менее ярко и в этой области. Однажды во время таких исследований он нашёл в себе что-то совершенно новое, и это открытие изменило его навсегда. Он никогда в жизни не подумал бы, что если засунуть в себя палец во время мастурбации, это будет ощущаться настолько приятно. Но это действительно оказалось так. Поначалу он испугался – это было что-то за гранью, что-то настолько стыдное и неблагопристойное, что делать подобное даже в одиночестве казалось чем-то противозаконным. Но, разумеется, интерес перевесил. Так что он продолжил, сгорая от смущения, робко и осторожно он исследовал ту часть своего тела, которую раньше и не думал трогать в подобном контексте. Никогда ещё его оргазмы не были настолько интенсивными. Себастьян просто сдался и доверился своей интуиции, и вскоре это был уже не один палец в его заднице, а два и даже три. Теперь в его прикроватной тумбочке всегда лежала бутылочка с маслом, а в голове жила новая, самая извращённая и пугающая фантазия. Фантазия, в которой это были вовсе не его пальцы внутри, а член. Всегда член только Оминиса и ничей больше. Было так легко подглядеть за Оминисом, когда тот переодевался или мылся. Себастьян честно пытался останавливать себя – это было совершенно подло по отношению к другу, но всё-таки что-то он видел. Небольшие фрагменты: то, как слегка выступают позвонки на его спине, россыпи маленьких родинок (Себастьян продал бы душу, чтобы проверить, действительно ли они у него везде), бледность его кожи, будто солнечные лучи никогда не касались её. В каком-то смысле это было правдой – Оминис не мог провести на солнце и получаса, его кожа сразу краснела и начинала зудеть. Себастьяну с его поцелованным солнцем лицом казалось это забавным. Он никогда не видел его член. Точнее, может, и видел когда-то, когда они были ещё детьми, и тогда ему, разумеется, было всё равно. Он не видел эту часть Оминиса после того, как свихнулся на нём, и внутри него постоянно боролись две стороны сознания – желание подсмотреть и его совесть. Себастьяна никогда до этого не интересовали члены, и мысли об этом были чем-то новым, очередным видом горячего смущения. Он просто хотел знать, насколько он большой, какой он формы и какой на ощупь. Больше ли он его собственного, и если да, то на сколько? Себастьян не особо разглядывал члены других мальчиков с начала полового созревания, но то, что он видел, дало ему понять, что он явно не самый одарённый в этом плане. Нет, всё не было плохо, но… Себастьян предпочитал не думать об этом слишком много. Понравилось бы Оминису то, что он нашёл бы у Себастьяна между ног, если бы однажды потрогал его там? Или он рассмеялся бы Себастьяну в лицо и сказал бы, что этого недостаточно? Себастьян просто жил с этим. Он делал вид, что всё в порядке, что он тот же самый человек, что и раньше, но в действительности он уже больше не знал, кто он такой. Кто он, если под покровом ночи он стонет и хнычет, трогая себя так, представляя мужские руки на себе, представляя мужчину внутри себя? Кто он, если он всю жизнь мечтал построить семью – найти жену и завести с ней детей, а теперь его мечты настолько грязные и непристойные, что никакая женщина в мире даже не посмотрела бы на него, узнав о них. Всё, что он знал о себе, рассыпалось в пыль на его глазах, а он просто смотрел и понятия не имел, что с этим делать. Он больше не пытался отрицать перед самим собой этот кошмарный факт: он был влюблён в лучшего друга, в мужчину, и пал так низко, как только это было возможно. Но он уже не мог остановиться.

***

В начале седьмого курса Себастьяну впервые пришла в голову эта мысль, не как фантазия, а как сформировавшаяся идея. Попросить Оминиса трахнуть его. Да, это звучало абсолютно безумно, но Себастьян всё продумал: это будет преподнесено всего лишь как акт исследования себя, своего тела; Оминис тоже получит из этого опыт, если ему вдруг всё-таки интересно не остаться девственником до конца своих дней; а ещё ему просто больше некого было попросить об этом – Оминис был его самым близким другом, человеком, которому он может довериться, человеком, который поймёт. И, конечно же, дело было вовсе не в том, что Себастьян был без памяти влюблён в него уже два года и даже не мог вообразить кого-то другого в этой роли. Ему необязательно вдаваться в такие подробности. Да, он находился в полном отчаянии. Да, он просто не мог отпустить эти мечты и вновь стать нормальным человеком. Может быть, если они сделают это, он успокоится и сможет двигаться дальше. Может быть, он сможет стать тем, кем он был до этого, кем-то достойным и хорошим. Кем-то не влюблённым в лучшего друга и не представляющим его член в своей заднице. И ведь друзья вполне могли бы пойти на это – они знают друг друга седьмой год, и они наверняка способны справиться с неловкостью после и отнестись к этому как к эксперименту, а не как к чему-то позорному или к чему-то, в чём замешаны чувства. Себастьян не мог перестать об этом думать. С тех пор, как эта идея появилась в его голове, он уже был не в состоянии от неё избавиться. И насколько бы она не была безумной, она казалась достаточно безопасной. Как минимум, Оминис точно никому не расскажет об этом, даже если и откажется. Оминис умел хранить секреты, он был замечательным другом. К тому же, Себастьян в теории мог представить, как он сможет вывернуть всё в глупую шутку, если Оминис посчитает такое предложение чем-то совсем неуместным. Поэтому Себастьян решился. Это потребовало от него всей силы воли, а также нескольких глотков контрабандного огневиски для храбрости, но он нашёл Оминиса в гостиной Слизерина, когда тот сидел у камина на полу и читал какую-то книгу, зачарованную в шрифт Брайля, и опустился рядом с ним на колени, полный решимости наконец спросить его. Сейчас или никогда. Себастьян не помнил, когда он в последний раз так волновался. Это был Оминис, его лучший друг, тот, кто знал о нём даже чуть больше, чем Энн. Тот, кто всегда выслушивал его нытьё о бесконечном количестве любовных интересов, тот, кто поддерживал его, когда ему отказывали, тот, кто знал, каким жалким он может быть. И всё же, сейчас это было нечто совсем иное. Себастьян был близок к тому чтобы сдаться, убежать и спрятаться в спальне для мальчиков. – Я думал кое о чём недавно, – издалека начал он, и палец Оминиса замер на странице книги. – У меня появилась идея. Я знаю, это прозвучит странно, но… я бы хотел попробовать это сделать. В качестве эксперимента. И я могу попросить об этом только тебя, потому что ты мой лучший друг, понимаешь? Оминис закрыл книгу и повернулся к Себастьяну всем телом, вопросительно поднимая брови. Это было не в его характере – лишний раз говорить что-то, и он явно ждал от Себастьяна продолжения. Себастьян тяжело вздохнул, ощущая, как его грудь туго сжимается от страха. Сейчас или никогда. – Трахнешь меня? Я имею в виду… я хочу узнать, как это ощущается. Член. Внутри, – протараторил он почти на одном дыхании, чувствуя, как щёки горят от смущения. Оминис молчал, и что самое страшное – Себастьян абсолютно не мог понять, что выражает его лицо. – Хорошо, – наконец ответил он. И больше ничего не сказал. Просто «хорошо», как будто бы согласился на прогулку в Хогсмиде, а не на секс с лучшим другом. Себастьян замешкался, совершенно не готовый к подобному ответу. Он ожидал, что ему, возможно, придётся уговаривать или объяснять. Что он встретится с шоком или даже отвращением. Но точно не простое «хорошо», сказанное обыденным тоном. – Хорошо? – тупо переспросил он. Оминис кивнул. – Да, почему бы и нет? Себастьян должен был радоваться такой реакции – разве не об этом он мечтал? Чтобы Оминис согласился, чтобы он не посчитал его мерзким и противным, чтобы он не подумал, что у него есть к нему чувства. Почему же тогда ему стало так тошно от того, что для Оминиса эта просьба не оказалась чем-то заслуживающим эмоций? Он неловко прочистил горло и почесал нос рукавом рубашки. Абсурдность реакции Оминиса выбила его из колеи. У него не было заготовленных реплик на подобный случай. – Ну да, верно, – пробормотал он. – Когда ты хотел бы это сделать? – снова заговорил Оминис, будто не замечая растерянности Себастьяна. – Эм, не знаю… сегодня? На губах Оминиса появилась маленькая улыбка. – Отлично. Тогда в Крипте после отбоя? Себастьян кивнул. Затем поморщился. Он почти никогда не забывался так рядом с Оминисом – озвучивание каждой мелочи стало его привычкой за столько лет дружбы. Но он настолько был потрясён этим разговором, что даже забыл, что молча кивать с Оминисом дело бессмысленное. – Да, договорились, – выдавил он из себя и встал с пола. Казалось, что всё его тело одеревенело, пока он шёл прочь из гостиной. Куда-то, куда глаза глядят. «В Крипте после отбоя» звучало слишком привычно, это было что-то, что они делали часто. Тренировали заклинания, просто болтали, играли втроём с Энн в плюй-камни или готовились к промежуточным экзаменам. Было что-то захватывающее в том, чтобы нарушать комендантский час в тайном месте, иметь общий секрет. А теперь Оминис просто предложил заняться сексом там. Это было логично – где ещё, не в общей же спальне, но… Себастьян не мог понять, что он чувствует от этого. Если бы Энн узнала, она бы сошла с ума. Себастьян очень надеялся, что она никогда не узнает.

***

Остаток дня Себастьян провёл, окутанный тревогой. Он не хотел ударить в грязь лицом. Даже если Оминис тоже девственник, даже если он не может видеть его в процессе – это всё равно был Оминис. Тот, о ком Себастьян томно вздыхал два года, тот, кем он стал буквально одержим. Тот, с чьим именем на губах он так бурно кончал ночами, тот, кто теперь снился ему слишком часто, и эти сны были гораздо более откровенными, чем самый первый, с которого всё началось. Себастьян провёл неприлично долгое количество времени в ванной комнате этим вечером. Он никогда не был перфекционистом, но это был особенный случай. Всё должно было быть идеально. За эти два года он уже успел разузнать места, где можно приобрести всё необходимое для подготовки, и у него были нужные зелья. Слава Мерлину, в этой лавке никто никогда не задавал лишних вопросов, но всё же Себастьян посещал её только с низко натянутым на лицо капюшоном, на всякий случай. Они встретились в гостиной, как всегда – Себастьян ждал Оминиса, сидя в одном из дальних кресел, скрытый темнотой. Он нервничал. Он нервничал так, как никогда, и едва только увидел спускающегося по лестнице Оминиса, тут же вскочил на ноги. Часть его надеялась, что Оминис проспит и не придёт. Это было глупо, учитывая, что он мечтал о том, что произойдёт этой ночью так долго. Мог ли Оминис так разыгрывать его, и, как только они окажутся в Крипте, просто посмеяться над ним? Конечно же нет, но этот сценарий продолжал жить в голове Себастьяна, заставляя его покрываться холодным потом при одной только мысли об этом. – Оминис, – он встал из кресла и шагнул к нему, встречаясь с пульсирующим в полумраке красным огоньком его палочки. Оминис улыбнулся в ответ и протянул ему свободную руку. Как обычно. Всё было как обычно. Себастьян взял его за руку. Однако, быть может, и не совсем как обычно – ему показалось, что этой ночью рука Оминиса была чуть более холодной, чем всегда, и слегка дрожала. Правда, Себастьян не был уверен, что это не очередные проделки его разума. – Пойдём, – шепнул он, ведя Оминиса за собой. Он очень хотел казаться уверенным. Крипта встретила их зачарованными свечами, которые никогда не гасли, и знакомым уютным запахом дерева и пыли. Она всегда выглядела одинаково, и в этом было что-то успокаивающее. В углу стоял диван, который они однажды притащили сюда, предварительно трансфигурировав в кружку. Это была идея Энн, разумеется – она в какой-то момент устала вечно сидеть на холодном каменном полу. Себастьян бы просто не додумался до такого, а Оминису как будто даже нравилось сидеть на полу. По крайней мере, он делал это постоянно во всех частях замка, игнорируя диваны, стулья и кресла. Сейчас этот диван был настоящим спасением. Не то чтобы Себастьян отказался бы от секса с Оминисом только потому, что им пришлось бы делать это на полу, но всё же он был рад, что у них в распоряжении есть какая-то мебель. Они неловко замерли, стоя у входа, и Себастьян ощутил облегчение, внезапно заметив нечто похожее на волнение на лице Оминиса. Хоть что-то. Всё ещё оставался тот факт, что он он согласился на это, словно это совершенно обыденная вещь, но теперь, когда Себастьян увидел проблеск эмоций на его лице, ему стало легче. Возможно, Оминис просто мастерски скрывал свои чувства. Возможно, он… не считал, что это ерунда. Возможно, он тоже переживал. – Можно я тебя поцелую? – неожиданно тихо спросил Оминис. Ноги Себастьяна задрожали. – Да, я… не против, – ответил он, приложив все усилия, чтобы не сказать вместо этого что-то жалкое вроде: пожалуйста, я прошу тебя, умоляю, поцелуй меня. И тогда Оминис сделал это. В немного неуклюжем жесте протянул вперёд руку с зажатой в ней палочкой, а затем шагнул ближе, сокращая расстояние между ними, и нашёл его губы. На мгновение это показалось Себастьяну странным – то, насколько хорошо Оминис целовался. Он ведь никогда ни с кем не был, верно? Себастьян бы знал об этом. Оминис умел быть скрытным, но они были лучшими друзьями, и Себастьян так сильно зациклился на нём в последние годы, что он бы точно заметил, если бы у него был кто-то. Верно? Оминис был на вкус как мятная зубная паста. Он обнял Себастьяна за талию свободной рукой, целуя его немного слишком усердно и отчаянно для просто эксперимента, и его язык проник внутрь, заставляя Себастьяна издать тихий звук, которым он не гордился. Оминис был слишком хорош в этом, но скорее всего, Себастьяну казалось так просто потому, что это был Оминис. Потому что это были именно его тёплые губы, его язык, его пальцы, сжимающие рубашку Себастьяна и впивающиеся в его кожу на боку. Это действительно было совсем не так, как целовать девочку – он ощущал как колется однодневная щетина Оминиса, царапает ему щёки, и по какой-то причине конкретно эта маленькая деталь заставляла его голову кружиться. Словно от этого происходящее становилось совсем реальным. Он правда целовал его. Своего друга. Мужчину. Он даже никогда не видел Оминиса с не гладко выбритым лицом. Он даже не знал, что тот тоже уже бреется. Это было логично, разумеется, Мерлин – Оминис буквально его ровесник, но… Себастьян всё равно был очень впечатлён этим открытием. Оминис был тем, кто потянул их в сторону дивана. Если бы не он, Себастьян вообще не вспомнил бы о том, что они собирались сделать, слишком поглощённый его губами на своих. Он позволил подтолкнуть себя к дивану и опустился на него, обхватывая Оминиса руками, чтобы тот сел тоже. Притягивая его к себе так, словно он может куда-то исчезнуть. Оминис явно не собирался никуда исчезать. Он продолжал целовать Себастьяна, исследуя руками его тело, поглаживая и сжимая настолько приятно, что тот забывал, что нужно дышать. Это было слишком. Слишком много, сильно, ярко. Себастьян молился всем богам, каких только мог вспомнить из уроков Магловедения, лишь бы не кончить в штаны только от языка в своём рту и ощущения чужих рук на своём теле. Когда Оминис отстранился, его лицо раскраснелось, а глаза были широко распахнуты. Он часто дышал. Себастьян никогда не видел его таким. Влюблённым? Он мысленно ударил себя по лицу за то, что посмел подумать об этом слове. Скорее возбуждённым. Совсем не похожим на себя, таким, каким Себастьян его знал. Насколько хорошо Себастьян вообще его знал? – Могу я?… – прервал бессвязный поток его мыслей Оминис, находя руками ворот его рубашки. Себастьян с трудом вспомнил, как разговаривать. – Да, – просто ответил он, не в состоянии сформулировать более сложное предложение. Оминис улыбнулся, и эта крошечная улыбка, кажется, свела Себастьяна с ума окончательно. Пальцы Оминиса ловко начали расстёгивать пуговицы, и Себастьян мог бы поклясться, что сам он бы сейчас справился с этой задачей гораздо хуже, даже будучи зрячим. Его руки тряслись, и он, боже, он так волновался, он так сильно хотел его. Так что он не стал даже пытаться помочь, просто заворожённо наблюдая за тем, как рубашка постепенно распахивается всё шире, когда пуговицы выскальзывают из петличек, послушные, податливые под руками Оминиса. Себастьян хотел быть этими пуговицами. Рубашка с тихим шелестом упала на пол, обнажая его грудь и живот. Оминис шатко выдохнул, так, будто и правда увидел что-то, увидел его, и хоть это было ужасно глупо и нелепо, Себастьян всё равно покраснел и покрылся мурашками только от этого звука. Он хотел сказать что-то, чтобы заполнить тишину между ними. Он хотел сделать что-то, чтобы не вести себя как полный неудачник без опыта. Но всё было совсем не так, как с девочками. Всё было не так, как в его эротических снах. Всё было… острее. Страшнее. Но приятнее. Приятнее в десятки миллионов раз, и от этого у Себастьяна буквально захватывало дух. А затем руки Оминиса легли ему на плечи, большие пальцы нежно погладили выемки ключиц. И затем его губы смело нашли шею Себастьяна, целуя, покусывая, облизывая. Себастьян зажмурился, наконец сбрасывая с себя оцепенение и обнимая Оминиса, прижимая его к себе. Он всё ещё был полностью одет. Себастьян всё ещё не был способен это как-то исправить. – Ты в порядке? – зачем-то спросил Оминис ему в шею, в то время как его руки продолжали гладить, опускаясь ниже, скользя по коже на груди Себастьяна, задевая соски, щекоча рёбра. Себастьян больше не был способен произносить слова, поэтому он издал согласный звук. Слава богам, Оминису этого было достаточно. Одна его рука легла на бедро Себастьяна, другая раскрылась на его животе, и он широко развёл пальцы, будто хотел покрыть его весь. А потом та же самая рука без предупреждения опустилась ниже и сжала член Себастьяна через ткань брюк. Себастьян издал судорожный вздох, ощутимо вздрогнув. Оминис больше не спрашивал. Он просто расстегнул его брюки и потянул их вниз вместе с нижним бельем, оставляя Себастьяна полностью обнажённым перед собой. – Развернись, – сказал Оминис, поглаживая его бёдра медленными, лёгкими движениями, и Себастьян хотел верить, что он просто не мог убрать свои руки от него. Они до сих пор были холодными. И очень мягкими. Себастьян послушно перевернулся, вставая на четвереньки на диване. Его щёки горели, и это было абсурдно, но он никогда ещё не ощущал себя таким… свободным. Таким открытым, таким грязным, таким порочным, таким доступным. Его член истекал предэякулятом и ныл от возбуждения, но он игнорировал его, потому что знал – если он коснётся себя, то не продержится и минуты. Только не когда его самые потаённые фантазии воплощаются в реальность. Только не когда Оминис зачем-то изучает руками его спину, медленно проводит кончиками пальцев вдоль его позвоночника, а затем снова сжимает бёдра. – У тебя есть?… Себастьян не стал уточнять, и без этого догадавшись, о чём речь. Он быстро дотянулся до своих брюк на полу и вытащил из кармана маленькую бутылочку масла. Не говоря ни слова, он вложил её в руку Оминиса. Тот кивнул и в который раз улыбнулся, заставляя сердце Себастьяна, стучащее уже где-то в его горле, болезненно сжиматься. Красивый. Он слишком красивый, это невыносимо. Он может ничего не говорить, ничего не делать, просто улыбаться, и Себастьян будет готов отдать ему всё, что угодно на свете. Себя, своё сердце, своё тело. Он с силой прикусил язык, чтобы сдержать стон, когда ощутил палец Оминиса внутри. Его сводила с ума одна только мысль о том, что это те же самые пальцы, которые минуту назад расстёгивали его рубашку, те же самые пальцы, за которыми он всегда наблюдал с таким восхищением – длинные, тонкие, эти самые пальцы растягивают его изнутри. Себастьян не стал говорить о том, что ему не нужна подготовка. Как он мог лишить себя возможности ощутить всё? Ведь это произойдёт лишь раз в его жизни. Нет, он хотел получить всё. Абсолютно всё. И всё же, он не смог проигнорировать резкую мысль, разорвавшую вязкий туман наслаждения, окутывающий его разум. Какого чёрта Оминис настолько уверенный? Откуда он знает, что нужно делать? Это никак не вязалось со всей информацией о лучшем друге, которой Себастьян обладал. Ничего не сходилось. Он целовал Себастьяна так, будто делал это не раз. Он трогал его так, будто уже трогал других. Он знал, что он делает. Он… – Подожди, Оминис… ты что, уже делал это с кем-то? – Себастьян прозвучал почти испуганно, и он ненавидел это, но ничего не мог с собой поделать. Он обернулся через плечо, пытаясь разглядеть реакцию. Ему нужно было увидеть его. К его огромному удивлению, Оминис выглядел так, словно его застали врасплох этим вопросом. Его щёки порозовели. Или они уже и до этого были такими, просто от возбуждения? – Мы можем обсудить это позже? Не… сейчас? – напряжённым голосом произнёс он и протолкнул второй палец внутрь, словно пытаясь отвлечь его. На этот раз у Себастьяна не вышло сдержать стон, и он уткнулся лицом в обивку дивана в бессмысленной попытке заглушить звук. К чёрту член Оминиса, одни только его пальцы были способны подтолкнуть его к краю. Он не мог… Было так тяжело продержаться. Но он уже и так достаточное количество раз унизился перед Оминисом за этот день, и если он кончит настолько рано – это будет слишком большим ударом по его самооценке, который он вряд ли переживёт. Себастьян не мог допустить, чтобы Оминис догадался про его чувства. Он не мог допустить, чтобы тот посчитал его жалким. Это был просто эксперимент, ничего больше. Неожиданно пальцы исчезли, и Себастьян услышал, как Оминис расстёгивает брюки. Это был лучший звук, который он слышал в своей жизни. Он приподнялся на руках, вновь оборачиваясь, чтобы увидеть, наконец-то увидеть самую интимную часть Оминиса, которая волновала его уже так давно. И он увидел. Мерлин всемогущий, он был огромным. Как Оминис вообще умудрялся прятать его столько лет? Себастьяна накрыла очередная волна стыда одновременно с горячим желанием, туго сжимающим низ его живота. Он не подходил Оминису ни по каким параметрам. Он был слишком мальчиком, но недостаточно мужественным. Слишком влюблённым, но недостаточно желанным. Однако вот они здесь, и член Оминиса твёрдый из-за него, а не кого-то другого, более подходящего, и этот факт кружил ему голову сильнее любого вина и огневиски. Он так сильно хотел его, что ему уже было больно. Боже, у Оминиса был настолько большой член, что Себастьян уже даже не был уверен, поместится ли он. К чёрту, конечно он поместится, что уж там, не зря ведь он посвятил весь вечер, нет, два года, подготовке. Он хотел принять его всего, всю его длину, зная, что это Оминис, прочувствовать каждый дюйм. Но ему было немного страшно. Оминис прижал головку члена к его входу, и Себастьян закусил губу, непроизвольно напрягаясь в мучительном ожидании того, что последует дальше. Долго ждать не пришлось. Оминис толкнулся внутрь, медленно проникая, растягивая, так идеально растягивая, что Себастьян издал что-то похожее скорее на всхлип, чем на стон, цепляясь пальцами за диван. – Тебе больно? – Оминис замер, и сам его вопрос и тон были такими взволнованными. Себастьян не хотел, чтобы тот переживал за него. Но почему-то ему стало до ужаса приятно от этого. – Нет, – выдохнул он, и это была почти правда. Оминис наклонился к нему ближе, а затем неожиданно Себастьян ощутил его губы на своих лопатках. Лёгкие, почти невесомые поцелуи. Если бы он верил в существование рая, он бы подумал, что умер и попал туда. Он просто хотел, чтобы это никогда не заканчивалось. Чтобы эта ночь никогда не заканчивалась. Оминис вновь гладил его – его бёдра, его бока, и Себастьян был способен только дышать, сосредоточившись на этих ощущениях, чтобы не взорваться в его руках на мелкие кусочки. В какой-то момент Оминис прижался лбом к его спине и продолжил входить в него. Себастьян почувствовал рваное горячее дыхание между лопаток, заставляющее мурашки вновь бежать по коже. Он был таким медленным. Таким аккуратным. Себастьян любил это и ненавидел. Он хотел большего. – Пожалуйста… Оминис, не останавливайся. И Оминис послушался, проникая глубже. До конца. Себастьян ощутил это удивительно ярко, а затем услышал его сдавленный стон – первый за эту ночь и невероятно красивый. Он застонал тоже, быстро смаргивая слёзы с ресниц, пытаясь расслабиться. Боль и жжение смешивались с чувством заполненности, тем, которое он так отчаянно искал и жаждал всё это время. Но самым приятным было знание о том, что это Оминис. Внутри, так глубоко, полностью в нём, и он стонет, потому что ему это нравится. Руки Себастьяна, которыми он упирался в диван, дрожали. – Блять, – внезапно сказал Оминис и выпрямился, берясь одной рукой за заднюю сторону шеи Себастьяна, а другую опуская обратно ему на бедро. Себастьян никогда за почти семь лет не слышал, чтобы Оминис ругался. Он начал двигаться, сначала медленно, плавными толчками, почти не выходя из Себастьяна. Затем чуть быстрее, впиваясь пальцами в его кожу и увеличивая амплитуду, становясь смелее с каждым движением. Себастьян был близко. Он ничего не мог с собой поделать, он потерялся где-то между всеми этими ощущениями, между фантазиями и явью, между звуками, которые теперь издавал Оминис, и их тяжёлым дыханием. Кажется, этого всего было просто слишком много, чтобы он мог выдержать. Жар внизу живота становился всё сильнее, и Себастьян окончательно сдался, готовый отдаться этому чувству до конца. Честно говоря, он и так продержался гораздо дольше, чем ожидал. Он думал, что с членом Оминиса в заднице ему потребуется меньше минуты. Он мог бы собой гордиться. Ему не пришлось даже себя трогать. Он не успел. Оргазм сжал его внутренности, выбивая весь кислород из лёгких, заставляя цветные пятна вспыхнуть перед глазами за закрытыми веками. Себастьян кончил на диван, не успев ничего сказать, не успев предупредить Оминиса. Он громко вскрикнул, и горячее удовольствие смешалось со стыдом внутри него – уже привычное для него сочетание. Он знал, что так и произойдёт, но всё равно ему хотелось быть кем-то… более впечатляющим для Оминиса. Кем-то, кем тот был для него. Всё, на что он оказался способен – это кончить за отвратительно короткое время. Он не дал Оминису ничего – никаких ответных ласк, он даже не смог раздеть его. Но ему было так чертовски хорошо. Это был лучший оргазм из всех, что он испытывал. Он был эгоистом. Его тошнило от себя. Казалось, Оминиса вовсе ничего не смутило, он лишь обхватил рукой Себастьяна под рёбра, удерживая его от падения, и теперь его чудесные стоны звучали часто, свободно, словно он больше не пытался сдерживать их. Он продолжал толкаться в него, быстрее, глубже – размашисто, будто потеряв всякий контроль, и Себастьян невероятно сильно хотел посмотреть на него, увидеть его таким, но тело его не слушалось. Он обмяк в чужих руках, уткнувшись лицом в диван, тяжело дыша, просто существуя, всё ещё дрожа после собственной разрядки. Каким-то волшебным образом он смог ощутить, как Оминис замешкался, и его член пульсировал внутри, и Себастьян просто знал, о чём тот волнуется. – Внутрь, – с трудом выдохнул он. – Пожалуйста, внутрь. Оминис в ответ простонал что-то неразборчивое. Возможно, это на самом деле и был просто набор звуков, а не осмысленная фраза. Он прижался грудью к спине Себастьяна, ткань его рубашки тёрлась о голую кожу, пока он двигался в нём. Его толчки стали совсем рваными и хаотичными, лишёнными былого ритма. Себастьян прочувствовал всё, когда Оминис наконец достиг пика. Каждую дрожь его тела, каждый стон и шаткий вздох, то, как его пальцы впились в его живот и плечо. Даже не имея возможности увидеть Оминиса, он абсолютно точно знал, что он был самым красивым человеком в мире в это мгновение. Всегда? Его горячая сперма оказалась внутри, и это было больше, чем всё, о чём Себастьян мог мечтать. Частичка Оминиса в нём – да, грязно и неправильно, но в тоже время священно и сакрально. Он бы хотел запомнить это ощущение навсегда. Оминис вышел из него. Сел рядом, откидываясь на спинку дивана, часто дыша. Застегнул брюки. Провёл рукой по растрепавшимся влажным волосам. Ну разумеется, как он мог не попытаться привести себя в порядок уже через считанные секунды после того, как кончил. Губы Себастьяна тронула тёплая улыбка. Он перевернулся на спину, морщась от ощутимой боли в заднице. Мерлин, как он был счастлив чувствовать эту боль. Оминис молчал, и несмотря на его старания, он всё равно выглядел чертовски расстрёпанным. Сексуальным. Себастьян никогда не видел его таким. Он пытался насмотреться на всю жизнь вперёд, пялясь на него, почти не моргая. Несколько прядей волос прилипли к его лбу. Губы припухли. Себастьян молчал тоже. – Ты делал это раньше? – спустя пару минут прервал тишину Себастьян, неожиданно вспомнив об этом вопросе. Дурацкая ревность царапала его сердце острыми коготками. Он обязан был знать. Оминис слегка поморщился. Он вдруг стал выглядеть каким-то печальным и смущённым одновременно. – Да, – просто ответил он. Было ли нормальным то, что Себастьян почувствовал от этого признания обиду, помимо предсказуемой боли и удивления? Он понятия не имел. – Ты не рассказывал мне об этом. – А должен был? – Оминис удивлённо вскинул брови. Себастьян прижал колени к груди и обнял себя руками. Оминис не мог его видеть, но ему срочно нужно было хоть как-то скрыть свою уязвимость. – А я тебе рассказывал о своём опыте с другими. – Я помню, – сухо ответил Оминис. Себастьян молчал. Он пытался найти в себе силы задать ещё один вопрос. – И кто это был? – наконец спросил он. – Эм, – Оминис заметно нервничал, и это по какой-то причине вызвало у Себастьяна вспышку мрачного удовлетворения. – Амит Таккар. Себастьян расширил глаза от удивления. Открыл рот, чтобы что-то ответить, но затем закрыл. Весь его мир перевернулся в этот момент. – Понятно, – медленно ответил он. Ему ни хрена не было понятно. Они оба снова молчали, и это была самая странная тишина из всех, что между ними когда-либо бывала. – Тебе понравилось? – робко спросил Оминис, увлечённо поглаживая шов на подлокотнике дивана. – Да, – ответил Себастьян. Слова слетели с его губ, прежде чем он успел их обдумать. – А тебе? Сердце быстро стучало в его груди. Он нервничал так сильно, что ему показалось, он может упасть в обморок. Оминис кивнул. – Не хочешь потом как-нибудь повторить? Себастьян подумал, что ему послышалось, но он не посмел переспросить. Он неловко вытер мокрые ладони о колени, пытаясь выиграть время. Это должно было быть просто экспериментом. Чем-то одноразовым. Чем-то, что они никогда не обсудят после. Оминис хотел повторить. – Да, я бы с радостью, – ответил он неестественно спокойным голосом. Оминис наконец-то вновь улыбнулся, и хоть его улыбка и вышла не слишком уверенной, она преобразила его лицо, делая его ещё прекрасней. Себастьян был готов заплакать от осознания, что он всё-таки смог сделать что-то правильно этой ночью. – Отлично, – сказал Оминис и выдохнул как будто бы с облегчением. Себастьян так сильно хотел поцеловать его снова.