Там, где пахнет тобой

      Паром «Нисос Родос» отчалил от Пирея в шесть утра.              Чонгук стоял на верхней палубе, вцепившись в пластиковый стаканчик с остывшим кофе, и смотрел, как Афины тают в утренней дымке. Сначала исчезли высотки, затем портовые краны, потом сама линия берега — размазанная, словно и не было ее в памяти.              Он выдохнул. Впервые за полгода выдохнул по-настоящему.              Вокруг суетились туристы, щелкали камеры, шуршали карты, велись громкие разговоры.              Чонгук зажмурился, чувствуя гул в ушах, и дернул головой, отгоняя окружающий его шум, что будто въелся в виски. Он ведь бежал от этого шума. Бежал от людей, работы и гомона мегаполиса. Бесконечных переговоров и телефона, который вибрировал даже ночью.              Он сунул руку в карман брюк, нашарил смартфон и нажал кнопку. Черный экран — впервые за пять лет его телефон был выключен.              — Ты рехнулся, — сказал ему Джин неделю назад, когда они виделись в последний раз. — Бросаешь бизнес, сваливаешь в какую-то дыру. Ради чего? Тебе лечиться нужно…              — Именно, — ответил Чонгук тогда.              И сейчас, глядя на бескрайнюю синеву, Чонгук понял, что был прав. Ему правда нужно полечиться. От городской суеты, от людей и жизни, что окружали его. Он чувствовал себя гнилым яблоком, в котором копошились черви, поедая изнутри.              Восемь часов на пароме — достаточный срок, чтобы сойти с ума или прийти в себя.              Чонгук выбрал второе. Он сидел в тени навеса и пил уже четвертый кофе. Здесь, в Эгейском море, даже кофе был другим — крепче, слаще, с гущей на дне.              Чон смотрел на проплывающие мимо острова — скалистые, выжженные солнцем, с белыми россыпями домиков на склонах.              Местами — как открытки. Местами — как декорации к фильму, в котором он случайно оказался.              В наушниках играло что-то меланхоличное, но Чонгук поймал себя на том, что не слушал музыку. Он обращал внимание на другие звуки: крики чаек, гул мотора, плеск волн о борт и чей-то смех.              Обычные звуки. Ни одного знакомого. Ни одного, который заставил бы сердце биться чаще от злости или тревоги.              Чонгук откинул голову на спинку кресла и позволил себе маленькую роскошь — просто быть. Ничего не решать. Ничего не контролировать. Никому ничего не доказывать.              Непривычно до дрожи в пальцах.              Он посмотрел на свои руки — крупные, с выступающими венами, в мелких царапинах от упаковки коробок. Руки альфы, который привык брать, хватать и удерживать. Интересно, смогут ли они когда-нибудь просто держать? Просто гладить? Просто…              Чон тряхнул головой, отгоняя странные мысли. Он ехал за покоем — будет покой.              К полудню жара стала невыносимой. Чонгук спустился вниз в прохладу, купил бутылку воды и устроился у иллюминатора. За стеклом мелькали волны, вода искрилась так, что слепило глаза даже сквозь тонировку. Рядом сидела пожилая пара — греки, судя по разговору. Альфа что-то оживленно рассказывал, омега смеялся и гладил своего спутника по руке.              Чонгук отвернулся.              Слишком много счастья. Слишком много жизни. И слишком много всего, чего у него никогда не было. Он закрыл глаза и провалился в тревожную дремоту, полную обрывков снов: офис, переговоры, чей-то смех за спиной, бумаги, горящие в камине, и запах… странный запах, которого он никогда не чувствовал, но почему-то узнал. Мед и море. Что-то теплое, живое и пугающе родное.              Чонгук дернулся и проснулся.              — Пирей? — спросил он первое, что пришло в голову у проходящего мимо стюарда.              Тот улыбнулся — широко, можно сказать «по-гречески».              — Остров через двадцать минут, кирие Ваш остров.              Ваш остров.              Чонгук повторил про себя эти слова: «Ваш остров». Будто у него вообще могло быть что-то свое.              Паром ткнулся в причал мягко, почти по-кошачьи. Чонгук стоял на палубе с рюкзаком за плечами и единственной дорожной сумкой в руке — все его имущество, вся его жизнь, уместившаяся в два места багажа. Иронично.              Солнце ударило в лицо так, что на глазах выступили слезы. Чонгук сощурился, полез в карман брюк, где лежал «мертвый» телефон, и достал солнечные очки. Он надеялся, что они спасут ситуацию, скрывая уставшие глаза. Такими они были то ли от долгой поездки, то ли от жизни. Но кому какое дело?              Он сделал шаг по трапу и ступил на остров. И первое, что он почувствовал, — это запах.              Рыба, соль, водоросли, выброшенные на берег. Кофе из маленькой портовой кофейни. Специи из соседней таверны. Чьи-то духи — сладкие, цветочные, совершенно неуместные тут. И над всем этим витал тяжелый густой аромат нагретых солнцем камней.              Чонгук вдохнул глубоко, и внутри что-то дрогнуло.              Странное дело. Он никогда здесь не был, но запах показался ему смутно знакомым. Будто из той самой дремоты на пароме, где пахло медом и морем.              — Чонгук? Кирие Чонгук?              Чон обернулся. К нему спешил невысокий омега в пестром костюме, с седыми волосами, собранными в густой пучок, и с улыбкой, которая занимала пол-лица.              — Каллиопи, — представился омега, протягивая руку, — риелтор. Добро пожаловать на наш остров, кирие! Ты, наверное, устал с дороги? Сейчас я отвезу тебя в дом, покажу все, а потом… Ох, ты такой худой! Тебя обязательно надо кормить! У меня племянник держит таверну, у него лучшая мусака на острове, ты должен попробовать…              Чонгук не успел вставить и слова. Каллиопи уже тащил его к старенькому пикапу, на ходу раздавая указания носильщикам багажа, перекрикиваясь со знакомыми и умудряясь одновременно жестикулировать так активно, что, казалось, сейчас взлетит.              Чонгук позволил усадить себя в машину. Позволил вручить себе бутылку ледяной воды. Позволил втянуть в бесконечный поток греческой речи, из которой понимал лишь каждое третье слово. И впервые за долгое время не хотел, чтобы это прекращалось.              Пикап тарахтел, двигаясь по узким улочкам и подпрыгивая на камнях.              Каллиопи не замолкал ни на секунду:              — Это площадь, тут фонтан, ему триста лет, видишь? А это церковь Святого Спиридона… О, а это пекарня Панайотиса, но он старый уже, плохо печет. Ты не бери там. Лучше ходи к Паку, он молодой, но у него золотые руки. Его булочки… Ах, что я говорю, ты же альфа, тебе сладкое без надобности, хотя… — Каллиопи хитро покосился на Чонгука. — Тут говорят, что его булочки даже альф заставляют улыбаться.       Чонгук кивал, не вслушиваясь. Он смотрел по сторонам, впитывая остров глазами.       Белые стены, выцветшие до желтизны, синие ставни, облупившиеся на солнце. Бугенвиллеи, свешивающиеся с балконов лиловыми водопадами. Коты — их было неприлично много; они сидели на каждом подоконнике и практически на каждой ступеньке, лениво щурясь на солнце и даже не думая уступать дорогу.       Старики в черном сидели у дверей. Дети гоняли мяч по пыльной дороге. Женщины шли с корзинками, полными овощей. Мужчины в рыбацких лодках чинили сети прямо на причале.       Обычная жизнь. Такая простая, что у Чонгука защипало в носу.       — Смотри! — Каллиопи ткнул пальцем вверх, на холм. — Храм Афродиты. Древний, возведенный еще до нашей эры. Туристы любят его, местные тоже посещают. Красиво там очень. Особенно по утрам, когда солнце светит, как будто сама богиня спускается на землю.       Чонгук посмотрел на холм. Разглядел белые колонны, уходящие в небо, и небесную синеву за ними, в которой будто отражалось само море. Увидел… И моргнул. На мгновение ему показалось, что на фоне колонн мелькнуло что-то светлое, почти белое. Прозрачное в солнечных лучах.       Настоящее наваждение — Чонгук отвернулся.       Дверь старого пикапа хлопнула, альфа снял очки и вздохнул, чувствуя запах моря.       Таверна вживую выглядела лучше, чем на фотографиях. Она находилась прямо на берегу, в паре метров от воды. Двухэтажная, белая, с синими ставнями и большой верандой, на которой вполне могла бы поместиться дюжина столиков. Внизу стоял бывший обеденный зал и находились кухня с подсобкой, наверху — жилые комнаты. И везде пахло деревом, пылью, морем…       И запустением.       — Ремонт нужен. — Каллиопи развел руками, будто извиняясь. — Хозяин старый умер два года назад, наследники продали. Но крыша целая, стены крепкие, вода проведена — горячая и холодная. И вид! Ты посмотри на вид.       Чонгук вышел на веранду и замер: вид был умопомрачительный.       Море лежало перед ним, как живое существо. Синее до черноты у горизонта, бирюзовое у берега, с белыми барашками волн, которые накатывали на камни с ровным, убаюкивающим шумом. Ни души. Ни корабля. Только чайки и солнце.       — Я беру, — сказал Чонгук не оборачиваясь.       Каллиопи всплеснул руками и выпалил что-то по-гречески.       Чонгук не слушал. Он смотрел на море и чувствовал, как внутри отпускало то, что держало его мертвой хваткой последние годы. Как расслаблялись мышцы, выравнивалось дыхание. Как в груди появлялось место — пустое, чистое, готовое заполниться чем-то новым.       — Я справлюсь, — сказал он сам себе. — Я здесь никого не знаю, и это прекрасно.       Чайка ответила ему насмешливым криком.       Вечер опустился на остров внезапно. Только что палило солнце — и вот уже небо налилось багрянцем, море потемнело, зажглись первые звезды. Чонгук сидел на веранде на единственном уцелевшем стуле и смотрел на закат.       Рядом стояла бутылка виски. Дешевого, местного, купленного в портовом магазинчике. Чонгук пил прямо из горла и не чувствовал вкуса.       Телефон лежал в кармане мертвым грузом. Чон представил, сколько было там сейчас пропущенных звонков, непрочитанных сообщений, несданных отчетов… И улыбнулся — впервые за полгода.       А потом закурил.       Табачный дым смешался с запахом моря, и Чонгук вдруг подумал, чем же пахнет этот остров по-настоящему? Кроме соли и рыбы? Чем-то еще… тем самым, из сна… Медом. Чем-то теплым.       — Завтра, — решил он вслух. — Завтра пойду, изучу местность. Найду эту пекарню, про которую тарахтел Каллиопи. Куплю хлеба. Познакомлюсь с этим Паком, что печет булочки, от которых альфы улыбаются.       Идея показалась забавной. Чонгук усмехнулся и втянул сигаретный глубже.              

****

      Чонгук проснулся от тишины. И это было первое, что он осознал, не проваливаясь обратно в сон. Альфа не цеплялся за остатки тревожных сновидений, а просто открыл глаза и понял: было тихо. Ни гула машин за окном, ни сигналящих таксистов, ни соседа сверху, который вечно шумел ночью.       Только море. Оно дышало где-то рядом — ровно, спокойно, будто живой зверь, который разрешил ему лечь у своего бока.       Чонгук приподнялся на локте и зажмурился от солнца. Оно било прямо в незанавешенное окно, золотило пылинки, танцующие в воздухе, и ложилось лучами на облупившийся пол.       «Я правда здесь, — подумал он. — Я правда это сделал».       Мысль не пугала, не вызывала привычной тревоги. Просто была фактом: он находился на острове, в доме у моря. И никто не знал, где он.       Чонгук сел, потянулся. Хрустнули суставы, заныла спина после ночи на продавленном диване. Провел рукой по лицу, чувствуя щетину, и вдруг поймал себя на том, что уголки губ были чуть приподняты.       Он что, улыбался? Как это странно, непривычно. Но чертовски приятно.       Внизу появилось будто бы еще больше пыли, чем вчера. Альфа спустился босиком по скрипучей лестнице, прошел через бывший обеденный зал — пустой, с перевернутыми стульями, составленными в углу, и барной стойкой, покрытой толстым слоем как будто вековой грязи. На полу валялись прошлогодние счета, рыболовные крючки, окурки и чья-то кепка. Да и запах стоял соответствующий: застоявшаяся рыба, плесень, пыль и… море. Море пробивалось даже сквозь запустение.       Чонгук толкнул дверь на веранду, встал на скрипучие доски и вдохнул полной грудью. Вид утром открывался еще невероятнее, чем вечером: море, синее до черноты у горизонта, было прозрачно-бирюзовым у берега. Небо — без единого облачка и такое высокое, что кружилась голова. Где-то далеко виднелся силуэт другого острова — размытого и призрачного.       Чонгук оперся на перила и просто стоял так минут пять, слушая, как волны лизали камни. Потом вспомнил, что вчера так и не ужинал, а от виски во рту до сих пор стоял гадкий привкус.       Надо позавтракать. Но в доме не было ни еды, ни воды, ни даже чайника.       Чонгук оглядел свою мятую футболку, пыльные брюки… Желания приводить себя в порядок не было, продуктовый магазин находился не так далеко, поэтому альфа решил просто натянуть кроссовки на босые пыльные ноги и пойти на поиски чего-то съестного.       Деревня только просыпалась.       Чонгук шел по узкой улочке, щурясь от солнца и чувствуя себя персонажем какого-то фильма. Белые стены слепили глаза, синие ставни были распахнуты, из открытых окон пахло кофе и жареным хлебом. Где-то играла музыка. Навстречу попалась старуха с корзинкой овощей в руке. Она окинула Чонгука быстрым взглядом и улыбнулась беззубым ртом.       — Καλημέρα! — сказала она приветливо.       — Καλημέρα, — ответил Чонгук, и старуха удовлетворенно кивнула.       Три года греческих курсов в универе не прошли даром. Пусть и полтора из них альфа пропустил. Чонгук никогда не думал, что греческий ему пригодится не в работе. Но вот пожалуйста — он стоял в трущобах на греческом острове и здоровался с бабушками.       Старуха прошла мимо, что-то напевая, а Чонгук двинулся дальше, прислушиваясь к обрывкам разговоров из открытых дверей. Чон почти все понимал, если говорили медленно. А если быстро, то терялся и улавливал только отдельные слова.       –…Ты видела, какая рыба сегодня на рынке…       –… Мария сказала, ее дочь вернулась с материка…       –… В храм успеем? Служба через час…       Храм. Чонгук вспомнил, как Каллиопи показывал на холм, где находился храм. Надо будет сходить как-нибудь и посмотреть.       Магазинчик оказался маленьким, забитым под завязку всем подряд: банками с оливками, мешками с мукой, свежим хлебом в плетеных корзинах, сырами, висящими под потолком; вяленой рыбой, пахнущей так сильно, что слезились глаза. За прилавком стоял мужчина лет пятидесяти, с усами и добрыми морщинками вокруг глаз. Увидев Чонгука, он просиял:       — О! Νέος γείτονας?       — Ναι, εγώ είμαι ο Τσονγκούκ, — ответил Чонгук на корявом, но вполне понятном греческом. — Χαίρω πολύ.       Мужчина расплылся в улыбке.       — Каллиопи звонил, сказал, что ты приехал! А ты говоришь по-гречески! Вот чудеса! Я — Яннис. — Он протянул руку через прилавок. — Держу магазин уже тридцать лет. Тебе что нужно? Все дам!       Чонгук улыбнулся в ответ. Яннис был таким искренне радушным, что невозможно было не поддаться.       — Воду, хлеб, сыр и кофе, пожалуйста. — Чонгук замялся, почесав затылок. — И сигареты. Спасибо.       — Сигареты — плохо! — Яннис пригрозил пальцем, но тут же полез под прилавок. — Держи. И вот, бери, это подарок. Мед. Мой брат делает лучший на острове. Будешь мазать на хлеб — вспомнишь Янниса добрым словом.       — Большое спасибо, кирие Яннис. — Чонгук взял банку, рассматривая золотистую жидкость.       Яннис довольно хмыкнул: ему явно нравилось, что новый сосед был вежливым. Дверь магазинчика открылась и туда заглянул омега, что-то быстро спросив по-гречески, Яннис ответил и потом обернулся к Чонгуку.       — Ты сегодня в церковь пойдешь?       — В церковь? — переспросил Чонгук, уточняя.       — Да-да! Воскресенье же. Все идут в храм. На холме. — Он указал рукой куда-то наверх. — Очень красиво. Туристы любят, местные любят. Богиня благословляет. — И хитро улыбнулся. — Может, и тебе кого пошлет.       Чонгук хмыкнул. Ему никто не нужен. Он за покоем приехал. Но храм — это интересно. Древняя архитектура, история. Почему бы не сходить?       — Во сколько начинается?       — Через час! Успеешь позавтракать и подняться. Иди-иди, не пожалеешь!       Чонгук вернулся в таверну, разложил покупки на подоконнике, отрезал хлеб, положил на него сыр и намазал все тем самым медом, который оказался просто божественным. Густой, золотистый, пахнущий солнцем и травами.       Чонгук ел и смотрел на море, и в голове было удивительно пусто и хорошо.       Альфа принял бодрящий душ, радуясь, что в таверне была вода, а ванная комната оказалась самым «уцелевшим» местом в этом доме. Он натянул брюки и белую рубашку на все еще влажное тело, причесал пальцами влажные кудри, открывая лоб, и вышел из дома, утопая в солнечных лучах.       В сторону холма тянулся народ: семья с детьми в нарядных платьях, пожилая пара (омега — в светлом, альфа — в строгом костюме, несмотря на жару). Двое омег, хихикающих и поправляющих друг другу прически. Старик с тростью, медленно поднимающийся по каменным ступеням.       Чонгук пристроился в конце этой процессии и пошел вверх, чувствуя, как солнце припекало макушку; как под ногами шуршала мелкая каменная крошка, как воздух становился чище и прозрачнее с каждым шагом.       Он не знал, зачем направлялся туда, ведь не верил в богов, не ждал чуда. Просто шел.       Храм возник перед ним внезапно.       Чонгук поднялся на вершину холма, обогнул скальный выступ — и замер.       Белые колонны уходили в небо. Древние, обветренные, но все еще величественные. Между ними просвечивало море — синее, бесконечное, живое. Солнце стояло точно над храмом, и его лучи просачивались сквозь колонны, создавая внутри золотистый полумрак.       Люди входили внутрь медленно, почтительно. Чонгук последовал их примеру.       Прохлада обняла его. Здесь пахло ладаном и старым камнем, нагретым будто за тысячи лет. Глаза привыкли к полумраку, и он пошел вдоль колонн, рассматривая изъеденные временем и ветром письмена на мраморе, разбросанные по углам свечи, чьи-то цветы, оставленные у алтаря.       Краем уха он слышал обрывки разговоров:       — …Πάντα όμορφη εδώ…       — …Η Παναγία βοηθά…       Чонгук почти не вслушивался. Он просто впитывал атмосферу.       Но тут поднял голову — и мир вокруг остановился.       В луче солнечного света, падающего из высокого окна, стоял он.       Чонгук не успел подумать, кто это был. Не успел осознать, что видел. Тело отреагировало раньше мозга — дыхание сбилось, сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле.       Омега.       Светлые волосы, почти белые в этом золотом сиянии. Легкий льняной костюм — такой светлый, что, казалось, вот-вот растворится в воздухе. Платок, прикрывающий голову, спадал на плечи. Пухлые губы были чуть приоткрыты, а длинные ресницы отбрасывали тени на нежные скулы.       Он стоял у алтаря и зажигал свечу. Движения были медленными, почти ритуальными.       Пламя вспыхнуло, осветило его лицо снизу, и Чонгук увидел, как блеснули глаза — темные, глубокие, как море в безлунную ночь.       А потом Чонгук вдохнул.       Запах ударил в голову как виски, выпитое залпом. Мед. Тот самый, которым он мазал хлеб утром. Но не просто мед — с примесью чего-то теплого, живого, такого родного, что у Чонгука подкосились колени: ваниль, выпечка, солнце, впитавшееся в кожу. И море — да, море, но не холодное, а нагретое, ласковое, то самое, что шептало ему свою колыбельную всю ночь за окном.       Инстинкты взвыли.       Δικός μου. Το φως μου. Η ψυχή μου.       Мой. Мой свет. Моя душа.       Чонгук вцепился в ближайшую колонну, потому что ноги реально перестали держать его. В голове гудело, в груди горело, пальцы дрожали. Он не понимал, что происходит. Он никогда в жизни так не реагировал ни на одного омегу.       Это было что-то животное, атавистическое, первобытное. То, что не поддавалось контролю.       Тогда Чонгук ненавидел себя за эту реакцию. И в ту же секунду знал: он никуда отсюда не уйдет. Будет стоять здесь, сжимая холодный камень, и смотреть на это видение в белом, пока его не выгонят.       Омега почувствовал взгляд. Обернулся медленно, словно нехотя, будто уже знал, кого увидит. И их глаза встретились.       Секунда. Две. Три.       В темных глазах омеги мелькнуло что-то… Удивление? Испуг? Узнавание? Чонгук не успел понять. Потому что в следующее мгновение омега отвернулся, быстро затушил свечу пальцами и почти бегом направился к выходу.       — Περίμενε! — выдохнул Чонгук по-гречески.       Голос не послушался, сорвался на хрип. Было слишком тихо. Слишком поздно.       Омега не обернулся.       Белый костюм мелькнул между колонн, на мгновение замер в дверном проеме — солнечный свет обрисовал силуэт, сделал его почти прозрачным — и исчез.       Чонгук остался один в прохладном полумраке храма.       Только запах: мед и море. Он висел в воздухе, въедался в одежду, в волосы, в легкие.       Чонгук вдохнул еще раз, зажмурился, пытаясь удержать, запомнить, сохранить. Потом открыл глаза и посмотрел на пустой дверной проем.       — Кто ты? — спросил он у тишины.       Тишина не ответила.       Чонгук вышел из храма под палящее солнце, сел на каменные ступени и закурил трясущимися руками сигарету.       Мимо проходили люди, говорили о чем-то своем, смеялись. Кто-то окликнул его:       — Вы в порядке, господин? — спросил пожилой омега.       — Да-да, всё хорошо. Спасибо.       Он сделал глубокую затяжку, выпустил дым в безоблачное небо.       В голове было пусто. В груди — пожар.       Чонгук приехал на остров за покоем. Но покой умер в ту секунду, когда он вдохнул запах меда и моря.