Там, где пахнет тобой

      Неделя после встречи в храме — неделя бессонных ночей и отсутствия здравых мыслей у Чонгука. Альфа медленно сходил с ума, чувствуя беспомощность. Целую неделю он пытался привести таверну в порядок. Но инструмент не ложился в руки, а рабочие, которых он нанял, бесили своим присутствием.       Чонгук сидел на веранде, сжимая в пальцах чашку остывшего кофе, и смотрел, как солнце медленно подбиралось к зениту.       Он видел его одну минуту. Одну гребаную минуту в храме. Даже не разговаривал. Даже имени его не знал.       Тлеющая сигарета в пепельнице была пятой или шестой — Чонгук перестал считать примерно после третьей.       — Что ты со мной сделал? — задал вопрос в пустоту. — Кто ты вообще такой?       Ответом ему был лишь крик чаек где-то над морем.       Чонгук закрыл глаза и снова увидел его. Белый костюм, пухлые губы. Взгляд… Сначала испуганный, потом ледяной. И запах. Господи, этот запах: мед и море, ваниль и солнце, что-то такое родное, что хотелось вдыхать и вдыхать, пока не закружится голова.       — Это просто инстинкты, — прошептал Чонгук, в который раз пытаясь себя убедить. — Просто удачный феромонный фон. Просто омега в течке попался на глаза.       Но он знал, что врет. В храме не пахло течкой. Там пахло им.       Чонгук злился на себя за слабость, за потерянный рассудок, ведь его поездка подразумевала иное. Покой, тихую размеренную жизнь. А не беспокойный сон и желание уткнуться в светлую макушку, вдыхая солнечный запах омеги.       Альфа потянулся к сигаретам. Седьмая. Ему определенно нужен был совет. И единственным в его окружении, кто не осудил его поступок и не отговорил от переезда, был Намджун. Лучший друг, которому сейчас Чонгук пытался дозвониться.       — То есть ты семь дней сидишь в своей таверне, ноешь, воешь и даже не пытаешься его найти?       Чонгук уже пожалел, что, купив новую симку для телефона, позвонил своему другу. Намджун умел лишь издеваться и подкалывать. Никакого сочувствия.       — Ты хочешь, чтобы я начал ходить по улицам и звать незнакомца? Да я даже имени его не знаю, — устало взвыл Чонгук, откидываясь на спинку скамьи, что теперь стояла на террасе. — Иногда мне кажется, что он мне привиделся.       — Никто не просит тебя ходить и кричать, — прозвучал в динамике голос Намджуна. — Начни общаться с соседями, сходи на рынок. Мне тебя всему учить нужно, что ли?       — Точно! — Чонгук вскочил с места. — Каллиопи говорил о пекарне, он еще что-то про булочки Пака рассказывал. Пак — кореец!       — Булочки Пака. — Хриплый голос Намджуна сочился весельем. — Надеюсь, пекарня называется иначе.       — Иди ты! — Чонгук сбросил вызов, не желая больше слушать издевательства друга.       У него были дела важнее. Стоило только рабочим ступить на порог, Чонгук быстро раздал им указания и, приняв душ, направился на поиски пекарни.       Улочки острова в утренние часы дышали жизнью.       Чонгук шел не спеша, впитывая атмосферу, но краем глаза сканировал пространство в поисках нужной двери. Каллиопи говорил про пекарню в старом городе, где улочки были такими узкими, что балконы домов друг напротив друга почти соприкасались. Первый переулок вывел альфу к чьему-то огороду. Чонгук вежливо кивнул копавшемуся в земле омеге и двинулся обратно. Ничего страшного. Остров маленький, рано или поздно найдет.       Вторая попытка найти пекарню привела его на площадь с фонтаном. Там, в тени огромного платана, сидели старики. Пили кофе из крошечных чашек, курили, перебрасывались картами и редкими фразами. При появлении Чонгука разговоры стихли, его изучали с любопытством, но без враждебности.              Чонгук остановился на границе тени и солнца и кивнул, произнеся:       — Калимера сас, — вежливо, уважительно, с правильным произношением.       Старики переглянулись. Самый пожилой, с лицом, похожим на печеное яблоко, приподнял бровь и заговорил на греческом:       — Доброе утро, господин. Как вы здесь оказались?       Вопрос был вежливым, но Чонгук уловил подтекст: местные всегда знают все про всех. Новое лицо — это событие.       — Купил старую таверну у моря, — ответил Чон.       Он говорил медленно, тщательно подбирая слова, и старики одобрительно закивали: свой, не чужак, уважает язык.       — Хорошо, хорошо! Тебе что-то нужно? Помочь? — Закивал старик.       — Пекарня. Хочу купить хороший хлеб, — ответил Чонгук.       Старик расплылся в улыбке:       — А, пекарня Пака!       Сердце Чонгука сделало кульбит, но лицо осталось невозмутимым. Он просто кивнул.       — Да. Где находится?       — Прямо, потом за углом направо, затем снова прямо, там будет «Исихия», — ответил старик, загадочно улыбнувшись.       По мере ходьбы улочка сужалась, белые стены подступали все ближе, пахло жасмином и нагретым камнем. Где-то звучала музыка — тихая, греческая, сыгранная на бузуки, под которую хотелось смотреть на море и никуда не спешить.       И вдруг запах перекрыл все. Мед. Ваниль. Корица. Выпечка только что из печи. И поверх всего — то самое, от чего неделю назад у Чонгука подкосились колени. Тонкое, теплое, живое; то, что преследовало его во снах.       Чонгук остановился.       Он — взрослый мужчина, альфа, прошедший через крах бизнеса и личный ад. Он справится с походом в пекарню.       «Спокойно. Ты просто идешь за хлебом. Ты вообще не знаешь, будет ли он там. Может, сегодня выходной. Может, он уехал на материк. Может…»       Дверь пекарни приоткрылась, выпуская наружу аппетитный запах и пожилого омегу с корзинкой. Он улыбнулся Чонгуку, что-то сказал по-гречески слишком быстро, что тот не разобрал, и пошел своей дорогой. А в проеме за его спиной мелькнуло что-то светлое.       Чонгук шагнул вперед. Он не думал, что скажет, не репетировал речь. Просто толкнул дверь, и колокольчик над входом звякнул, оповещая хозяина о его приходе.       Внутри было тепло. Пахло раем. А у прилавка с противнем в руках замер он.       Белая рубашка с закатанными рукавами, открывающими тонкие запястья. Легкие брюки. Фартук, перепачканный мукой. Светлые волосы, чуть растрепанные, видимо, от жара печи. Пухлые губы, приоткрытые в удивлении.       Чужие глаза встретились с его глазами.       И Чонгук вдруг понял, что все его спокойствие — это иллюзия. Потому что внутри опять все горело, и дышать было трудно, и хотелось просто стоять и смотреть, как этот омега моргал, как двигались его ресницы, как мука оседала на бархатной коже.       Чонгук понял: омега узнал его, но взял эмоции под контроль.       — Доброе утро. Я слышал, у вас лучший хлеб на острове, — заговорил Чонгук по-гречески.       Пак моргнул. Он явно не ожидал, что наглый альфа из храма заговорит на его языке. И уж точно не ожидал комплимента, упакованного в такую вежливую форму.       — Да, возможно.       Чонгук кивнул, прошел к прилавку, стараясь не смотреть слишком откровенно, но краем глаза отмечая каждое движение напротив: как мужчина опустил противень, как вытер руки о фартук, как нервно дернул уголком губ.       — Что вам? — спросил омега уже по-корейски. Резко, отрывисто.       — Хлеб. — Чонгук позволил себе легкую улыбку. — Я же сказал.       — Я помню, что вы сказали. Какой именно?       — Любой. Ваш любимый. Который вы сами едите по утрам.       Пак замер.       Их взгляды снова встретились, и в этот раз в темных глазах омеги мелькнуло что-то новое. Не просто раздражение — растерянность и… любопытство?       — У меня нет любимого, — отрезал мужчина, но рука его уже тянулась к полке с хлебом.       — Вот, берите этот.       Он сунул Чонгуку в руки буханку, завернутую в бумагу. Теплую, пахнущую так, что слюнки текли.       — Сколько нужно заплатить?       — Пять евро.       Чонгук протянул купюру, стараясь не коснуться пальцев омеги. Получилось. Он даже не знал, радоваться этому или огорчаться.       — Спасибо, — поблагодарил он, пряча хлеб в сумку.       — Пожалуйста, — автоматически ответил Чимин.       Чонгук уже взялся за ручку двери, но обернулся:       — Я Чонгук. Чон Чонгук. А вы, я так понимаю, Пак?       Омега напрягся:       — Откуда вы знаете?       — Каллиопи сказал. Риелтор. Сказал, что у Пака лучшие булочки на острове. И что даже альфы от них улыбаются. Вы местный?       — Да.       Чонгук закивал, как глупый болванчик, чувствуя себя неловко. Омега не хотел идти на контакт — это было слишком очевидно. Но альфа не собирался так быстро сдаваться.       — Для местного у вас слышный акцент, — глупо ляпнул он, тут же желая ударить себя по лбу.       Пак замер. На секунду в его глазах мелькнуло что-то странное — не раздражение, не насмешка, а… растерянность? Будто Чонгук случайно задел струну, до которой никто не дотрагивался.       — Я не… — мужчина запнулся, отвел взгляд, потом снова посмотрел на Чонгука, и в этом взгляде появилась жесткость, которой не было минуту назад. — Мои родители корейцы. Я родился здесь. Акцента у меня нет.       — Я не хотел…       — Вы хотели сказать, что я не похож на местного, — перебил омега ровно, без злости, но с какой-то усталой обреченностью. — Я знаю. Мне говорили.       Повисла тишина.       Чонгук стоял с хлебом в руках и чувствовал себя последним идиотом. Он не знал эту историю. Не знал, что тяготило плечи этого омеги, какие боли и какие шрамы. Он просто ляпнул не подумав, а попал, видимо, по больному месту.       — Прости, — сказал он тихо, переходя на «ты», даже не заметив. — Я правда не хотел. Я просто… пытался завязать разговор. Глупо вышло.       Омега долго смотрел на него. Чонгук не отводил глаз. Не оправдывался больше. Просто глядел открыто, честно, признавая свою ошибку.       — Бывает, — наконец сказал Пак, но коротко и совсем сухо.       И в голосе его уже не было той ледяной стены, как в храме. Чонгук выдохнул.       — Я зайду еще, — сказал он, кивнув на хлеб. — Если разрешишь.       — Это пекарня, — напомнил омега. — Сюда может прийти любой.       — До встречи…?       — Чимин, — представился омега.       — До встречи, Чимин.              Зазвенел колокольчик. И когда дверь оставила неожиданного посетителя на улице, омега прижался спиной к стене и закрыл глаза. В пекарне все еще пахло медом и выпечкой. Но теперь к этому примешивался другой аромат — запах табака, моря и чего-то большого, темного, от чего подкашивались колени.       — Чон Чонгук, — прошептал Чимин одними губами.       Имя не шло из головы. Чимин легонько ударил себя по щекам и встал. Нужно было работать дальше, и никакой приезжий альфа не мог помешать ему. Не в этот раз.

****

      Воскресенье.

      Чонгук пришел в храм за час до службы — бессонная ночь вновь давала о себе знать. Альфа понимал, что все это было глупо. Глупо было приходить сюда, выслеживать омегу, который даже говорить с ним не хотел. Но ноги сами принесли его в это место.       Храм был пуст, только солнечные лучи скользили по древним колоннам. Чонгук прошел к алтарю, остановился там, где неделю назад стоял он, прикрыл глаза и вдохнул. Пахло камнем, ладаном, морем, но того запаха не было. Ни меда, ни тепла…       Чонгук выдохнул и сел на скамью. Просто сидел, смотрел на игру света и слушал тишину. Мысли копошились внутри воспаленной головы. Альфа не узнавал себя, он впервые думал не о том, как тот омега прекрасен, не о том, как хочет его. А о том, что впервые за долгие годы почувствовал что-то, кроме усталости. Впервые захотелось не прятаться в свой кокон, а действовать. Увидеть снова, услышать его голос, даже если он вновь попросит уйти.       — Ты рано. — Нежный тембр ударил в спину, и Чонгук вздрогнул.       Чимин стоял в дверях, держа в руках небольшую корзинку, на его голове был тот самый платок, из-под ткани которого выбивались светлые волосы. На нем в этот раз был шифоновый розовый брючный костюм — такой же нежный, как и облик омеги. Смотрел он настороженно, но без прежней жесткости.       — Я… — Чонгук встал, чувствуя себя застигнутым врасплох. — Не спалось, но я не думал, что здесь кто-то будет.       — Это храм. Здесь всегда кто-то есть.       Чимин прошел мимо него, даже не взглянув, поставил корзинку у алтаря и достал свечи. Начал зажигать их одну за другой, двигаясь медленно, ритуально. Чонгук так и остался стоять, наблюдая за омегой.       В храм медленно подтягивался местный народ, совсем не обращая внимания на Чимина и Чонгука. Но неловкость топила Чонгука в своем болоте. Альфа сделал шаг, следом еще, подошел к алтарю, где Чимин зажигал свечи. Его темный взгляд неотрывно наблюдал за утонченными действиями омеги.       — Что ты здесь делаешь? — спросил Чимин тихо, чтобы не привлекать внимание омег, что сидели за их спинами.       — Я пришел… в храм.       — В храм? — повторил Чимин скептически. — Прости, но ты не похож на того, кто молится.       — Я подумал, что это неплохой вариант.       Чимин фыркнул. Чонгук шагнул ближе, давая отступить, но Чимин не отступил.       — Ты надо мной смеешься?       — Нет. Я правда подумал так. — Чонгук наклонил голову, пытаясь спрятать улыбку. — Вот и пришел.       Чимин смотрел на него долгим, изучающим взглядом. Словно на экспонат в музее — вроде любопытно, но трогать не хочется.       — Слушай, — начал он наконец. — Давай сразу проясним: я не знаю, что ты себе напридумывал после той встречи в храме. Не знаю, зачем ты приперся в мою пекарню, и уж тем более не знаю, зачем ты здесь сейчас. Но мне это не нужно.       — О чем ты? Что именно не нужно?       — Все. Твои взгляды, твои вопросы, этот интерес — мне это не нужно.       Чонгук кивнул, спокойно, без обид.       — Хорошо, я понял.       Чимин моргнул, явно не ожидая такой легкой и быстрой капитуляции.       — И?       — И ничего. Ты сказал — я услышал.       Чонгук пожал плечами, развернулся и сделал вид, что собрался уйти. Сделал шаг другой и замер, будто вспомнив что-то, и обернулся.       — Я только не пойму одного.       — Чего? — Омега напрягся.       — Если тебе правда все равно, почему ты так реагируешь? Злишься?       Чимин открыл рот и закрыл. Вопрос попал в точку. Если бы ему было действительно плевать, он бы просто не обращал внимания, игнорируя, проходя мимо. А он стоял здесь, сжав руки в кулаки, и пытался доказать какому-то альфе, что тот ему не нужен.       — Я не злюсь, — выдавил он.       — Злишься. — Чонгук покачал головой. — И знаешь, что мне в этом нравится? — Чонгук подошел ближе, спрятал руки в карманах черных брюк и толкнулся языком в щеку. — Ты не просто говоришь «отстань». Ты пытаешься меня задеть, а задевают тех, кто уже задел тебя.       Чимин побледнел, отвел взгляд.       — Ты что-то напридумывал.       — Может быть. — Чонгук пожал плечами. — А может, я просто вижу то, что у тебя в голове.       Альфа шагнул ближе, теперь уже увереннее, но все еще медленно, оставляя Чимину пространство для побега.       — Слушай, я понимаю, что веду себя странно. И понимаю, что для тебя я очередной приезжий альфа, который ищет легких приключений. Имеешь полное право так думать.       — Но?       — Но я не ищу легких приключений. Я ищу… — он запнулся, подбирая подходящее слово. — Я ищу причину просыпаться по утрам, ремонтировать эту дурацкую таверну и разговаривать с местными жителями. Я ищу причину жить.       Чимин долго молчал, так долго, что Чонгук уже решил: сейчас будет очередная порция льда, а его пошлют куда подальше. Но Чимин вдруг спросил:       — И что, нашел?       — Что?       — Причину.       Чонгук посмотрел ему прямо в глаза и улыбнулся:       — Нашел. Стоит передо мной, злится, сверлит взглядом. И пахнет так, что у меня крышу сносит.       Чимин дернулся, будто его ударили, но Чонгук заметил легкий румянец.       — Ты… — Голос омеги сел, и он прокашлялся. — Ты не можешь так говорить…       — Почему же?       — Потому что это… это… — Чимин не мог подобрать слово. Слишком личное, слишком интимное. Говорить о запахе омеги — все равно что залезть под кожу.       — Это правда, — закончил за него альфа. — И я не буду извиняться за правду. Ты пахнешь медом, морем и раем. И я готов приходить сюда каждое воскресенье, просто чтобы стоять рядом и вдыхать этот запах. Даже если ты будешь молчать или злиться. Даже если будешь прогонять меня и никогда не скажешь мне «да».       Чимин смотрел на него расширенными глазами. Где-то сзади зашевелились омеги-прихожане. Скоро должна была начаться служба, и нужно было заканчивать этот разговор. Надо было сказать что-то резкое, чтобы альфа ушел, отстал, исчез. Но слова застряли в горле.              Потому что никто и никогда не говорил с ним так. Никто не смотрел так, никто не говорил, что готов просто быть рядом, ничего не требуя.       — Ты ненормальный, — на выдохе произнес Чимин.       — Знаю, — Чонгук улыбнулся. — Мы уже это обсуждали.       Чимин закатил глаза, но в этом жесте не было прежней злости. Скорее усталость от того, что этот альфа не сдается, не лезет в душу, но и не уходит.       — Служба сейчас начнется, — сказал он сухо. — Иди сядь где-нибудь и не смотри на меня.       — Хорошо.       Чонгук послушно отошел, сел на скамью в тени, сложил руки на коленях и правда не смотрел на него. Уставился в пол, как примерный мальчик.       Пак вернулся к алтарю, поправил свечи, одернул рубашку и краем глаза, всего один раз глянул в угол — туда, где смирно сидел на скамеечке темноволосый альфа, смотрел в пол и действительно не пялился.       Но Чимин чувствовал его присутствие каждой клеткой. Запах кофе, инжира и табака проникали в каждый уголок его тела, от чего подкашивались колени. И это бесило больше всего.       Потому что этот альфа даже не пытался привлечь внимание к себе. Он просто был, ждал и дышал одним воздухом с ним. А Чимин ненавидел себя за то, что это ему… нравилось.       — Идиот, — шепнул омега одними губами, непонятно, к кому обращаясь, к Чонгуку или к себе.       Свечи горели ровно, пламя отражалось в темных глазах, и где-то за стенами храма шумело море. Началась служба.       Чонгук просидел всю службу не поднимая глаз на омегу. Честно смотрел то в пол, то на колонны, то на море за открытыми дверями. Куда угодно, только не на Чимина. Хотя каждый нерв внутри тянулся к нему. Чон чувствовал его запах даже сквозь ладан — тонкий, теплый и медовый. Этот запах въелся в легкие, и Чонгук ловил себя на том, что дышит глубже, стараясь втянуть как можно больше.       «Спокойно, — напомнил он себе, — ты обещал не пялиться».       Но это было почти невозможно. Каждое движение Чимина отзывалось где-то под ребрами. Вот он поправлял свечу, вот склонял голову, а вот его пальцы касались платка, поправляя выбившуюся прядь. И Чонгук сжимал кулаки так, что ногти впивались в ладони.       Когда прихожане засуетились и засобирались, Чонгук выдохнул с облегчением. Затем поднялся, почти первым вышел из храма и встал у входа, прислонившись плечом к нагретому солнцем камню. Достал сигарету, повертел в пальцах, но закурить не успел. Дверь скрипнула. Чимин появился через минуту — вышел быстрым шагом, почти бегом, сжимая в руках ту самую корзинку. Второй рукой он стянул платок и, увидев Чонгука, споткнулся на ровном месте.       Альфа спрятал улыбку.       — Ты еще здесь? — Чимин сощурился.       — Здесь.       — Чего ждешь?       Альфа посмотрел на него спокойно, открыто и с легкой усмешкой в уголках губ.       — Заката.       — Чего? — Чимин опешил от неожиданности.       — Заката, — повторил Чонгук, кивнув на море. — Говорят, здесь самые красивые закаты. Вот жду, пока стемнеет.       Чимин проследил за его взглядом, солнце стояло еще высоко.       — До заката еще долго, — буркнул омега и тут же пожалел, увидев улыбку на лице Чонгука.       — Следишь за моими планами?       — Ничего я не слежу! — Чимин вскинул руку, отмахиваясь. — Это очевидно же, солнце высоко. Любой дурак поймет.       — Конечно, ты не дурак. — Чонгук убрал сигарету за ухо и сделал шаг к Чимину, словно хотел показать свое преимущество в росте. — Ты умный омега, догадливый…       Чимин открыл рот, закрыл и открыл снова. Щеки запылали жаром то ли от солнца, то ли от слов Чонгука.       — Ты издеваешься?       — Если только немного, — признал Чонгук. — Ты очень забавный, когда смущаешься.       — Я не забавный и не смущаюсь!       — Поэтому у тебя щеки красные, как плод граната?       Чимин непроизвольно коснулся своих щек, словно хотел проверить, но тут же разозлился на себя за эту реакцию.       — Слушай, иди ты со своим закатом! Мне пора. — Омега развернулся, вышел за территорию храма и направился вниз по узкой улочке, но через пару-тройку минут понял, что альфа шел за ним, и развернулся: — Так! Ты что, решил меня преследовать?       — Я просто иду. — Пожал плечами Чонгук. — Мне в ту сторону.       Чимин сощурил глаза, поджал губы, чувствуя от альфы не угрозу, но что-то, что вынуждало внутреннего омегу быть осторожным. Поэтому альфа развернулся и продолжил свой путь.       Они шли по узким улочкам, и это было так странно. Чимин двигался на шаг впереди, с прямой спиной, а Чонгук чуть позади. Вокруг пахло жасмином и нагретым камнем, где-то играла музыка, из открытых окон доносились голоса, запах еды и смех.              Чонгук смотрел, как двигались лопатки под тонкой тканью рубашки, как светлые волосы развивались на ветру. А потом достал сигарету, которую припрятал за ухом, и закурил. На повороте Чимин резко остановился, и Чонгук едва не врезался в него.       — Что такое?       — Я чувствую твой взгляд. — Чимин обернулся, сверкнув глазами. — Ты во мне дырку прожжешь.       — Неправда. — Чонгук сделал невинное лицо, выпуская дым от сигареты. — Я смотрю под ноги — знаешь ли, дорога неровная, споткнуться можно.       — Врешь.       — Немного.       Чимин закатил глаза и пошел дальше, но Чонгук заметил, как краешек губ омеги дернулся. Совсем чуть-чуть, но дрогнул. Так они дошли до поворота, где начиналась улица, на которой стояла пекарня. Чимин остановился и повернулся к Чонгуку:       — Дальше я сам.       — Как скажешь.       Чонгук остановился, не делая попыток пойти дальше. Он сунул руки в карманы, чтобы не делать лишних движений. Омега переминался с ноги на ногу, и Чонгук видел его желание что-то сказать. Так и не решившись, Чимин развернулся и двинулся дальше по улочке, а Чонгук так и продолжил стоять и смотреть, как удалялась хрупкая фигура.

****

      Альфа отложил чертежи, потирая глаза от усталости. Казалось, он провел за работой всю ночь, не сомкнув глаз. Но идеальный проект таверны был готов. Место, где можно будет ощутить уют и спокойствие, полюбоваться морской гладью, поймать летнюю прохладу Эгейского моря.       Чон едва ощутимо провел пальцами по чертежам — любовно, с особой осторожностью. Сочетание ярких цветов сводило с ума. Чонгуку хотелось показать эту красоту кому-то… Чимин.       Имя мелькнуло ярким пламенем в воспаленном мозге. Чонгук усмехнулся, вспоминая образ светловолосого омеги. В груди разлилось тепло, а на кончике языка альфа снова ощутил привкус меда и ванили — наваждение, которое преследовало его уже которую неделю.       — Заносить? — громкий голос вытянул Чонгука из трясины мыслей.       — Что? — Альфа моргнул, увидев рабочих в дверях. — А, да. Заносите.       Привезли стройматериалы, и теперь работа в таверне должна была пойти быстрее: косметический ремонт, установка оборудования на первом этаже, реставрация веранды. Альфа уже представлял, как ранним утром спустится вниз с тлеющей в руках сигаретой, когда работники кухни будут готовить заведение к открытию, а на столике его будет ждать крепкий кофе.       Чонгук, кажется, правда нашел здесь смысл.       Вечером, когда солнце уже садилось, окрашивая небо сочными красками, альфа принял душ и понял, что сна не было ни в одном глазу. Он достал из не до конца разобранного чемодана брюки, черную рубашку, причесал пальцами все еще влажные кудри и вышел из дома.       Ноги сами принесли его в местную таверну. Внутри было немного людей, играла ненавязчивая музыка. Чонгук присел за стойкой, заказал пиво, бармен поставил перед ним бокал и небольшую тарелку с закусками.       Чон осушил половину бокала, закинул в рот пару орешков и вздохнул. Ему казалось, что еще немного — он сойдет с ума. Потому что даже сейчас, сидя в таверне, где пахло специями и алкоголем, сквозь все эти запахи к нему пробивался тот самый желанный, сладкий, сводящий с ума.       Запах меда.       Чонгук мотнул головой, прогоняя наваждение, и развернулся, осматривая помещение. Темные глаза безошибочно скользнули за самый дальний столик и замерли. Там находилась небольшая компания омег и один альфа. А в центре, словно специально подсвеченный мягким светом ламп, сидел он.       Чимин.       Пальцы омеги неуверенно крутили ножку бокала вина, на губах играла легкая улыбка. Он слушал кого-то из компании, склонив голову набок, а светлые волосы падали ему на глаза, закрывая лицо.       Сердце альфы пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. Первым порывом было подойти, вторым — окликнуть, но он лишь плотнее сжал пальцы на бокале, отвел взгляд и медленно повернулся обратно к стойке, делая вид, что рассматривает барную полку. И только краем глаза, украдкой ловил каждое движение омеги. Как тот поправлял волосы, как улыбался, как подносил бокал к тем самым пухлым губам, которые снились Чонгуку каждую ночь.       В груди разливалось странное тепло. Горько-сладкое, как тот самый мед, который теперь преследовал его везде. Чонгук сделал еще глоток пива, пытаясь сбить этот привкус. Не получалось.       Из динамиков доносилась медленная греческая мелодия, за окном догорал закат, а Чонгук сидел у стойки, сжимая бокал, и молился всем богам, которых даже не знал, чтобы Чимин не обернулся. Потому что если он обернется и увидит, как Чонгук на него смотрит, все усилия будут напрасны.       Бармен обновил Чонгуку пиво и сказал что-то по-гречески себе под нос. Альфа не понял, хотел переспросить, но справа от него мелькнул силуэт, и Чонгук на миг перестал дышать — крылья носа учуяли запах меда близко. Непозволительно близко.       — Я тебя давно увидел, — послышался голос Чимина.       Чонгук медленно повернул голову. Омега стоял слишком близко для простого «привет», но недостаточно, чтобы коснуться. В руке он держал тот самый бокал с вином, на губах играла легкая, чуть насмешливая улыбка.       — Я не преследую тебя, — честно признался Чонгук. Голос прозвучал хрипловато, и он откашлялся. — Это случайность. Я просто хотел выпить и отдохнуть.       Чимин приподнял бровь.       — Случайность?       — Честно.       — И часто с тобой происходят такие случайности? Чтобы ты оказывался там же, где я? Чонгук усмехнулся уголком губ:       — В последнее время да.       Чимин фыркнул, но не ушел, сделал глоток вина, разглядывая Чонгука поверх бокала. Тот терпеливо ждал и не отводил взгляд.       — Можно? — Чимин кивнул на соседний барный стул.       У Чонгука внутри что-то ёкнуло.       — Можно, — ответил он ровно, хотя ладони вдруг вспотели.       Чимин сел рядом — так близко, что запах меда стал почти осязаемым. Чонгук сжал бокал покрепче, чтобы не сделать какую-нибудь глупость. Например, не вдохнуть слишком глубоко или не повернуться, чтобы уткнуться носом в эти светлые волосы.       — Твои друзья не потеряют тебя? — спросил Чон, кивнув в сторону дальнего столика.       — Не потеряют. — Чимин пожал плечами. — Я взрослый.       — Я заметил.       — Я слышу в твоем тоне нотки ехидства. — Омега повернул к Чонгуку голову, вглядываясь в профиль альфы.       — Прости. — Чонгук улыбнулся, но не повернул голову.       Чимин задержал взгляд на его лице: на спокойной улыбке, на том, как альфа смотрит прямо перед собой, предоставляя Чимину возможность разглядывать себя.       — Я бы смог с тобой подружиться, — сказал Чимин тихо, будто размышляя вслух. — Мог бы начать общаться и пытаться наладить контакт.       — Но? — Чонгук замер, не повернулся, но перестал дышать.       — Но знание о том, что я тебе нравлюсь… — Чимин покачал головой. — Это не помогает.       Тишина повисла между ними, густая, как тот самый мед. Чонгук медленно повернулся, встретился взглядом с глазами Чимина.       — Хорошо, а если мы сделаем вид, что моего признания не было?       — В смысле? — Чимин моргнул.       — Если я перестану показывать, что ты мне нравишься. Перестану смотреть так, перестану нарочно искать встречи. Буду просто односельчанином, покупателем, который иногда заходит за самой вкусной выпечкой. Это поможет?       Омега растерялся, явно не ожидая такого поворота.       — Ты… сможешь?       — Смогу. — Чонгук кивнул. — Если ты попросишь.       Чимин смотрел на него и видел то, чего не ожидал увидеть: готовность отступить. Не показную речь, чтобы отвлечь, а реальную готовность уйти в тень. Никто никогда не делал такого для него.       — Ты правда можешь? — спросил он шепотом.       — Только попроси.       — А если, — Чимин поджал губы, сжал ножку бокала сильнее, — не попрошу?       — Тогда останусь и буду продолжать. Буду добиваться, быть рядом, пропитывать каждый уголок твоей души своим присутствием. Сделаю так, что ты будешь вспоминать меня каждую минуту своей жизни, и окружающие тебя люди станут просто серым пятном, — совсем тихо проговорил Чонгук.       — Это угроза? — голос Чимина сел.       — Это обещание. — Альфа повернулся, оказался так близко, насколько это возможно. — Я уже говорил, что ты мне нужен. Как воздух, как оазис путнику. — Чонгук преодолевал все возможные и невозможные границы. Его дыхание коснулось нежной кожи омеги. — Обещание, что я могу подарить тебе чувства… Настоящие, яркие…       — Ты думаешь, что первый, кто так говорит? — Чимин не поднимал взгляда. — Их было много, они говорили на разных языках. И что? Я верил каждому слову, а слова эти превратились в пыль.       — Я — не все. — Чонгуку хотелось быть ближе, коснуться Чимина и ощутить, каково это — носить такой сладкий запах на себе. — Это место — конечная точка в моей жизни.       Чимин поднял взгляд, в котором плескалась вся боль, накопленная за годы жизни.       — Конечная точка, — тихо проговорил он. — Красиво звучит. А что через год или через два? Когда остров наскучит тебе, когда большой город позовет обратно?       — А ты не понимаешь? — Рука альфы, лежащая на барной стойке, оказалась в опасной близости около ладони Чимина. — Я тут навсегда. Меня в большом городе ничего не держало, я легко бросил ту серую, унылую жизнь и по зову сердца попал сюда. Я не понимал, почему Греция, почему именно этот остров… Но кажется, сама судьба привела меня сюда.       Чимин смотрел на него долго, взгляд метался по лицу Чонгука, ища подвох, ложь или игру.       — Судьба, — повторил он с горькой усмешкой. — Ты веришь в судьбу?       — Раньше не верил.       — А что сейчас?       — Сейчас смотрю на тебя и думаю, если это не судьба, то что?       Чимин отвернулся первым: слишком тяжело было выдерживать этот взгляд, слишком много он обещал. Слишком много будил те чувства, которые Чимин гасил в себе.       — Ты даже не знаешь меня, — сказал омега в пустоту. — Не знаешь, какой я на самом деле. Утром я могу быть невыносимым, могу молчать днями, могу ревновать без повода и злиться на пустом месте. Я не очень удобный вариант.       — Я не ищу удобных.       — Ты меня не слушаешь…       — Я слушаю, омега. — Чонгук наклонился, и его голос стал тише, интимнее. — Я слышу каждое твое слово. Но я вижу твои истинные страхи. Ты боишься не того, что я уйду, ты боишься, что я останусь и увижу тебя настоящего.       Чимин замер, пальцы, сжимающие бокал, побелели.       — Ты… — голос сорвался, он прокашлялся. — Ты слишком много думаешь.       — А ты слишком мало веришь.       Чимин резко повернулся к нему, глаза его блестели то ли от злости, то ли от подступающих слез.       — А чему мне верить?! Красивым словам? Я слышал их столько, что можно обклеить стены этой таверны. И каждый говорил, что останется. Каждый клялся, что я особенный. А потом они уплывали на своих паромах, не оглядываясь назад. — В голосе омеги звенела боль, настоящая, живая, та, что не забывалась годами. А Чонгук молчал и давал той боли выплеснуться. Давал ей право на существование.       — Я — не они, — сказал он, когда Чимин затих, тяжело дыша.       — Все так говорят.       — Я знаю. — Чонгук кивнул. — Поэтому не буду пытаться умаслить тебя словами, я просто буду здесь. Каждый день, каждое утро, каждый вечер. Ты устанешь от меня раньше, чем я решу уйти.       Чимин смотрел на него растерянный, сбитый с толку.       — Зачем тебе это? — спросил он тихо. — Зачем тебе проблемы? Я же вижу, ты можешь найти кого-то проще. Того, кто сразу скажет «да». Того, кто не будет кусаться и бегать. — Ты — не проблема. Почему ты не веришь, что для кого-то ты можешь стать смыслом жизни? Ты можешь стать чьим-то солнцем, любовью…       Чимин закрыл глаза. Всего на секунду он позволил себе представить, что это правда. Что этот альфа не уйдет, что можно выдохнуть и перестать сжиматься в комок каждый раз, когда кто-то подходит близко. Потом открыл глаза и посмотрел на Чонгука.       — Я не обещаю, что стану легким…       — Я не прошу, — прошептал Чонгук.       — Я не обещаю, что поверю быстро…       — Я подожду.       — И я не обещаю…       — Ты ничего не должен мне обещать, — закончил за него Чонгук. — Только если…       — Что?       — Просто не закрывай дверь до конца, оставь мне щелочку.       Чимин смотрел на него долго, потом кивнул чуть заметно. Почти неуловимо.       — Ладно, — это слово повисло в воздухе. Легкое, как пух одуванчика, и такое же хрупкое. — Я попробую. — послышался шум, кто-то окликнул Чимина. — Мне пора.       — Иди.       Чимин сделал шаг, остановился и обернулся.       — Чонгук?       — М?       — Щелочка, которую я оставляю… она маленькая. Ты не пролезешь.       — Ты еще не знаешь меня, Чимин. — Чонгук улыбнулся. — Я добиваюсь своих целей.       — До встречи, — бросил Чимин и вышел вместе с друзьями из таверны.