Тонкая нить

Пикап мягко покачивался на ухабах разбитой дороги. За окнами тянулись бесконечные поля, уже тронутые первой желтизной наступившей осени. Гленн сидел на пассажирском сиденье и краем глаза наблюдал за Мэгги. Она вела машину уверенно, почти не глядя на дорогу — так водят только те, кто вырос на этих просёлках, кто знает каждый камень и каждый поворот наизусть. Солнце било в лобовое стекло, выхватывая из полумрака кабины её профиль — прямой нос, упрямо сжатые губы, светлые волосы, выбившиеся из небрежного хвоста. Гленн поймал себя на том, что засмотрелся, и поспешно уставился в окно. — Расслабься, — вдруг сказала Мэгги, не поворачивая головы. — Я не кусаюсь. — Я не... — он запнулся, чувствуя, как предательский румянец заливает щёки. — Просто первый раз с незнакомой девушкой в машине. Ну, после апокалипсиса. Она усмехнулась. Коротко, но в этой усмешке мелькнуло что-то тёплое. — А до апокалипсиса часто с незнакомыми девушками в машины садился? Гленн выдохнул. Шутить он умел. Шутки были его броней, его способом не думать о том, что за каждым поворотом может ждать смерть. — Ну, знаешь, доставка пиццы — это очень романтичная профессия. Клиентки постоянно приглашали остаться на чай. Мэгги фыркнула. Настоящий смех, не вежливый, не натянутый. Гленн почувствовал, как в груди разливается что-то тёплое. — Пицца, значит, — протянула она. — А сейчас ты чем занимаешься? Кроме того, что спасаешь раненых мальчиков и таскаешься с незнакомыми девушками в город? — Сейчас? — Гленн задумался. — Сейчас я профессиональный выживальщик. Ищу припасы, чиню машины, слушаю, как Мерл матерится на весь лагерь. Знаешь, у него такой словарный запас... я даже не подозревал, что в английском столько ругательств. — А тот, второй? — Мэгги покосилась на него. — С арбалетом. Молчаливый. — Дерил? — Гленн кивнул. — Дерил — это отдельная история. Он как лесной дух. Появляется из ниоткуда, уходит в никуда. Если заговорит — считай, праздник. Но если ты свой — за тебя горло перегрызёт. Мэгги помолчала, вглядываясь в дорогу. Потом спросила — вроде бы небрежно, но Гленн уловил в голосе странную нотку: — А девушка... та, с разноцветными глазами... Она с вами давно? Гленн внутренне улыбнулся. Вот оно. Он не был экспертом по женской психологии, но даже его опыта хватало, чтобы распознать этот тон. Между «просто интересно» и «мне очень важно, что ты ответишь» — целая пропасть, и Мэгги сейчас стояла на её краю. — Мика? — переспросил он, растягивая имя, будто пробуя на вкус. — Недавно. Недели три-четыре, наверное. Мы нашли её в Атланте. Вернее, она нашла нас. — В Атланте? — Мэгги удивлённо подняла бровь. — Одна? — Одна. — Гленн покачал головой, вспоминая. — Слушай, ты бы видела, что она сделала. Мерл был прикован к трубе на крыше, вокруг ходячие, а она просто перешла по ржавой балке над улицей, сняла его, привела в лагерь. А потом ещё спасла Дерила от ходячего в первый же вечер. — И всё? — в голосе Мэгги проскользнуло что-то похожее на ревность, но она тут же спрятала её за улыбкой. — Прямо супергероиня. Гленн посмотрел на неё внимательнее. Щёки Мэгги чуть порозовели, пальцы сильнее сжали руль. Он вдруг понял, что этот разговор для неё — не просто праздное любопытство. Она спрашивает про Мику, потому что... потому что ей важно, кто для него эта девушка. Тёплая волна накрыла его с головой. Она кажется ревнует. — Не супергероиня, — сказал он мягко. — Она из цирка. Канатоходка. И знаешь, что самое смешное? — Что? — На земле она постоянно спотыкается. — Гленн улыбнулся воспоминанию. — Серьёзно. Может пройти по канату на сорока футах, а на ровном месте врезаться в дверной косяк. Мы уже привыкли. Ти-Дог даже тотализатор хотел открыть: на что сегодня напорется пятнистая. — Пятнистая? — переспросила Мэгги. — Мерл так её называет. Из-за... ну, ты видела. У неё кожа такая. Витилиго. — Гленн помолчал. — Люди к ней по-разному относились. В цирке, наверное, насмотрелась всякого. Но она... она не злая. Совсем. Добрая, хотя мир давно должен был выжечь в ней это. Мэгги молчала, переваривая услышанное. Гленн видел, как меняется выражение её лица — настороженность уходит, уступая место чему-то другому. Пониманию. — Она тебе нравится? — спросила Мэгги прямо, глядя на дорогу. Гленн мог бы пошутить. Мог бы увильнуть. Но почему-то именно сейчас, в этой старой кабине, под мерный гул мотора, ему захотелось сказать правду. — Мика? — Он покачал головой. — Она классная. Правда. Но она мне как старшая сестра. Серьёзно. Мэгги быстро глянула на него. Взгляд — рентген, сканер, попытка заглянуть в душу. — Старшая сестра? — переспросила она недоверчиво. — Ей же лет двадцать, не больше. Гленн рассмеялся. Громко, от души, запрокинув голову. Мэгги смотрела на него с недоумением, и это делало её ещё красивее. — Вот тут ты ошибаешься, — выдохнул он сквозь смех. — Ей почти тридцать... Как оказалось. — Что? — Мэгги даже притормозила, уставившись на него во все глаза. — Не может быть. Я бы дала максимум двадцать три. — А вот так. — Гленн улыбнулся. — Она говорит, цирк виноват. Вечное движение, бессонница, постоянный страх смерти — лучшая диета и консервант молодости. Сам слышал. Мэгги покачала головой, но на губах её играла улыбка. — Ладно, допустим. Но ты так о ней рассказываешь... — Она замялась, подбирая слова. — С таким теплом. Я подумала... — Что между нами что-то есть? — Гленн мягко перебил её. — Нет. Честно. Мика — она... она уже занята. Только сама пока не знает. Или знает, но ждёт. — В смысле занята? — Мэгги снова покосилась на него. — Кем? Гленн помолчал, собираясь с мыслями. Как объяснить то, что он видел каждый день, но что нельзя потрогать руками? — Ты видела как Дерил, на неё смотрит? — спросил он. — Это тот молчаливый? С арбалетом? — Ага. — Гленн кивнул. — Так вот, ты присмотрись, как он на неё смотрит. Я таких взглядов даже в фильмах не видел. — Это как? — заинтересованно спросила Мэгги. Гленн задумался, подбирая слова. — Ну... представь, что ты всю жизнь прожил в темноте. Не в той темноте, где можно зажечь свет, а в настоящей — глубокой, холодной, бесконечной. И вдруг появляется кто-то, кто становится для тебя единственным источником света. И ты боишься даже моргнуть, чтобы он не погас. Ты смотришь на этот свет и не веришь, что он твой. Что ты вообще имеешь право на него смотреть. Гленн помолчал, вспоминая. — Он всегда рядом с ней. Не навязчиво — просто... есть. Она может споткнуться на ровном месте, и он уже рядом, руку подставляет, хотя секунду назад в двадцати метрах стоял. Как успевает — ума не приложу. И он смотрит на неё... Гленн покачал головой. — Знаешь, есть взгляды, которые говорят больше любых слов. Он смотрит на неё, и видно: для него она — всё. Весь его чёртов мир, который он согласен защищать до последнего вздоха. Мэгги слушала молча, не перебивая. В глазах её плескалось что-то тёплое, почти мечтательное. — А она? — тихо спросила она. — Она тоже...? — Она улыбается, — просто ответил Гленн. — Когда он смотрит, она улыбается. Не всем, не всегда — только ему. И у него уши краснеют до кончиков. Даже в темноте видно. Мэгги вздохнула. — Звучит... красиво, — сказала она. — И немного грустно. — Почему грустно? — Потому что они оба, кажется, ещё не сказали друг другу главного. А время идёт. И никто не знает, сколько его осталось. Гленн посмотрел на неё. На её профиль, освещённый солнцем, на руки, сжимающие руль, на губы, которые она задумчиво прикусила. — Знаешь, — сказал он тихо, — когда видишь такое, самому хочется... ну, чтобы тоже кто-то был. Чтобы кто-то смотрел на тебя так, будто ты — единственный свет в этой темноте. Мэгги повернула голову. Их взгляды встретились. На секунду в кабине повисла абсолютная тишина — только гул мотора и стук двух сердец, которые, кажется, бились в унисон. — Гленн... — начала Мэгги, но он перебил её: — Смотри! Аптека. Она перевела взгляд на дорогу. Впереди, за поворотом, виднелось одноэтажное здание с потускневшей вывеской. Магия момента рассеялась, но что-то важное между ними уже произошло. Что-то, что не требовало слов. Мэгги свернула к аптеке, бросив на Гленна быстрый взгляд. — Поговорим потом, — сказала она. — Поговорим, — согласился он. И улыбнулся про себя, потому что впервые за долгое время чувствовал: всё будет хорошо. Или, по крайней мере, так, как должно быть. *** Аптека встретила их запахом пыли, лекарств и запустения. Разбитые витрины, разбросанные по полу коробки, перевёрнутые стеллажи — здесь уже кто-то побывал до них. Но кое-что всё же осталось: на верхних полках, куда мародёры поленились залезть, виднелись упаковки бинтов, антибиотики, несколько банок с обезболивающим. Гленн задрал голову, прикидывая, как туда добраться. — Подсади, — коротко сказала Мэгги, скидывая куртку. Он послушно сложил ладони в замок. Она опёрлась, легко взлетела вверх, ухватилась за полку. На секунду его лицо оказалось совсем близко к её бедру, и Гленн поспешно отвернулся, чувствуя, как жар заливает щёки. — Держи, — она сбросила вниз упаковку с бинтами. — И это. И это тоже. Он ловил, складывал в рюкзак, стараясь не думать о том, как она там наверху тянется, как напрягаются мышцы, как ходит ходуном старая полка. — Всё, — выдохнула Мэгги через минуту. — Снимай. Она спрыгнула вниз, и Гленн поймал её. Просто чтобы подстраховать, конечно. Чтобы не упала. Она не упала. Но и не отстранилась. Они стояли в пыльном полумраке аптеки, среди разбросанных лекарств и битого стекла, и смотрели друг на друга. — Гленн... — прошептала Мэгги. Он не дал ей договорить. Поцелуй был отчаянным, жадным, неправильным — потому что вокруг мог быть ходячий, потому что за дверью не ждал никто, кроме смерти, потому что завтра могло не наступить. Он целовал её так, будто пытался выпить всю жизнь, всю нежность, всё тепло, которое копилось в нём годами. Она отвечала. Её руки вцепились в его волосы, притягивая ближе, её дыхание сбивалось, её губы были мягкими и солёными от слёз, которые она даже не замечала. *** Аптека. Тишина, пыль, разбросанные лекарства. И они вдвоём, наконец-то оставшиеся без свидетелей. То, что случилось дальше, Гленн будет вспоминать ещё долго — как пахли её волосы, как дрожали её руки, как она шептала его имя... Но это уже совсем другая история. *** Следующие несколько дней Мэгги вела себя так, будто ничего не случилось. Она не смотрела на Гленна. Не подходила к нему. Если он оказывался рядом, она находила предлог уйти — к лошадям, к отцу, к сестре, куда угодно, лишь бы подальше от него. Гленн ходил сам не свой. — Что с тобой? — спросил его как-то Дейл, застав за перебиранием одной и той же аптечки в десятый раз. — Ничего, — буркнул Гленн. — Ага, — старик хмыкнул, усаживаясь рядом на крыльце фургона. — И ничего у тебя такой вид, будто ты собственную мать похоронил. Гленн молчал. — Мэгги? — догадался Дейл. Гленн дёрнулся, но промолчал. — Молодые люди, — философски заметил Дейл, закуривая трубку. — Знаешь, в чём ваша проблема? Вы думаете, что времени полно. А его нет. Ни у кого из нас. — Я не знаю, что делать, — признался Гленн. — Она бегает от меня. А я... я не умею заставлять. — А ты не заставляй, — посоветовал Дейл. — Ты подожди. Иногда людям нужно время, чтобы понять, что они чувствуют. Особенно если они никогда раньше ничего такого не чувствовали. Гленн кивнул, но легче не стало. Он ловил взгляды Мэгги — быстрые, украдкой, когда она думала, что он не видит. И в этих взглядах было столько боли, что у него сердце разрывалось. Но она не подходила. И он не решался. А потом он заметил, как она смотрит на Мику. Это было странно. Мэгги наблюдала за Микой издалека — как та возится с лошадьми, как разговаривает с Кэрол, как смеётся над чем-то с Дерилом. В её взгляде не было враждебности. Скорее... любопытство? Или что-то похожее на попытку понять? Гленн вспомнил их разговор в машине. Как она спрашивала про Мику. Как ревновала. И как слушала его рассказ о Дериле. «Она сравнивает, — понял он вдруг. — Она смотрит на них и думает: а у нас может быть так же?» Эта мысль и грела, и пугала одновременно. *** Гленн решился на пятый день. Он написал записку. Короткую, потому что длинные речи были не для него: «Встретимся у сарая. Сегодня, после заката. Мне нужно тебе кое-что сказать. Приходи. Пожалуйста. Г.» Он подложил записку под её тарелку перед ужином. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали, когда он ставил тарелку на место. Мэгги села за стол, развернула салфетку, увидела записку. Прочитала. Подняла на него глаза. В её взгляде было столько всего — страх, надежда, боль, нежность, — что Гленн чуть не задохнулся. Она ничего не сказала. Просто кивнула. Чуть заметно. И отвернулась. *** Гленн пришёл засветло. Он хотел, чтобы всё было идеально. Плед из фургона Дейла — Дейл только подмигнул и ничего не спросил, спасибо ему, старый романтик. Свеча с кухни — стащил, пока Хершел возился со скотиной. Яблоко — просто так, вдруг она захочет есть. Он забрался в сарай, по лестнице на второй этаж, расстелил плед на сене, поставил свечу в старую банку, зажёг. Огонёк затрепетал, отбрасывая тёплые блики на стены. Выглядело по-дурацки. По-подростковому. Но Гленну было плевать. Он сел на плед, прислушиваясь к звукам снаружи. Где-то мычали коровы, перекликались птицы, ветер шуршал соломой. «Я скажу ей всё. Что она мне нужна. Что я понимаю, если она не готова, но эта игра в прятки меня убивает. Мы живём в мире, где завтра может не наступить. Нельзя тратить время на обиды и недомолвки. Надо быть смелым. Надо... Вон как Дерил. Он же боится — это ж видно невооружённым глазом. Боится подойти, боится спугнуть, боится, что она исчезнет. А всё равно рядом. Всегда. И она это чувствует. Она улыбается ему, когда он смотрит. Если у такого молчуна, как Дерил, получилось... значит, и у меня есть шанс. Надо просто перестать бояться». Он улыбнулся своим мыслям. И тут он услышал звук. Сначала Гленн подумал, что это Мэгги крадётся. Сердце радостно ёкнуло. Но звук был другой. Влажный, чавкающий, тяжёлый. И шёл он не от окна. Гленн посмотрел вниз. В дальнем углу сарая, на первом этаже, кто-то был. Не один. Много. Они стояли, покачиваясь, уставившись мутными глазами в пустоту. Их силуэты едва угадывались в полумраке, но запах... запах Гленн узнал бы из тысячи. Ходячие. В сарае. Их были десяток, может, больше. Запертые, как скот. Живые мертвецы в двадцати метрах от дома, где спали дети. «Этого не может быть. Это... зачем? Почему? Они же опасны. Они убьют всех, если вырвутся. Господи, что это за место? Что за люди?» Он попятился, споткнулся о плед, свеча упала, погасла. В темноте ходячие зашевелились, заскребли пальцами по доскам, зарычали глухо, требовательно. И в этот момент Мэгги поднялась по лестнице, и влезла в окно запертого сарая. Запыхавшаяся, раскрасневшаяся, с дикими глазами. Волосы растрепались, рубашка наспех застёгнута — видно, бежала сломя голову. Она увидела его. Увидела погасшую свечу, скомканный плед. Увидела его лицо — белое, как мел, с расширенными от ужаса глазами. И поняла. Поняла, что опоздала. — Гленн... — выдохнула она. Он не ответил. Только перевёл взгляд на неё, потом обратно в темноту, откуда доносилось рычание. — Ты знала, — сказал он тихо. Не вопрос. Утверждение. Мэгги шагнула внутрь. Прислонилась к ней спиной, будто боялась, что он выбежит. — Гленн, послушай... — голос её дрожал. — Ты не должен был этого видеть. Я... я бежала, чтобы ты не пришёл. Я хотела тебя остановить, но ты ушёл раньше, я не успела, я... — Ты знала, — повторил он громче. — Ты знала, что здесь твари, и ничего не сказала. Никому. Даже мне. — Я не могла! — выкрикнула она, и в голосе её плеснулось отчаяние. — Это папа! Это его ферма, его правила! Он думает, что их можно вылечить! Что это болезнь, а не смерть! Если он узнает, что я рассказала... он выгонит вас. Всех. Тебя. Твоих друзей. Того мальчика, Карла, который ещё не окреп. Ты этого хочешь? Гленн молчал. Смотрел на неё. В голове крутилась одна мысль, тяжёлая, как жернов: «Надо рассказать. Надо сказать Рику. Это опасно. Это неправильно». Мэгги подошла ближе. Осторожно, будто к раненому зверю. Протянула руку, коснулась его плеча. — Пожалуйста, — прошептала она. — Не рассказывай. Ради меня. Ради нас. Я не переживу, если вас выгонят. Я не переживу, если ты уйдёшь. Гленн смотрел на неё. На её глаза, полные слёз. На губы, которые он целовал всего несколько дней назад. На руки, которые тогда, в аптеке, сжимали его плечи с такой отчаянной силой, будто он был последним якорем в этом тонущем мире. — Мэгги... — начал он. — Пообещай мне, — перебила она. — Пообещай, что никому не скажешь. Хотя бы пока. Дай мне время. Я поговорю с папой. Я его уговорю. Только не сейчас. Не сегодня. Пожалуйста. Гленн сглотнул. Комок в горле мешал дышать. — Обещаю, — сказал он тихо. Мэгги выдохнула. Прижалась к нему, уткнулась лицом ему в грудь. Он обнял её автоматически, глядя поверх её головы в темноту сарая, где за дощатой перегородкой шевелились тени. «Я обещал. Я не могу её предать. Но если эти твари вырвутся... если они доберутся до палаток, до детей... я никогда себе не прощу. Я должен рассказать. Не сегодня. Но завтра. Завтра обязательно. Прости, Мэгги. Прости». Она что-то шептала ему в плечо, благодарила, гладила по спине. А он стоял, обнимал её и чувствовал, как внутри разрастается холодная, тяжёлая пустота. Потому что он только что соврал. Самой дорогой девушке в этом чёртовом мире.