3
19 февраля 2026 г., 21:26
Когда Оскар вынырнул из глубокого, беспамятного сна, ему потребовалось несколько томительных мгновений, чтобы сориентироваться в пространстве. В голове еще шумело от вчерашнего, а перед глазами плыли цветные пятна. Но стоило ему почувствовать под рукой текстуру чужих простыней и уловить в воздухе тонкий запах дорогого одеколона и секса, как воспоминания о прошлой ночи нахлынули на него сокрушительной волной. В животе мгновенно завязался странный, тугой узел — не то паника, не то какой-то дикий восторг, который он пытался подавить последние полгода.
Он осторожно, стараясь не скрипеть матрасом, сел в постели. Рядом, зарывшись носом в подушку, всё еще крепко спал Ландо. Оскар замер, завороженный этим зрелищем. В предрассветных сумерках Монако Ландо выглядел до боли беззащитным: его губы были слегка приоткрыты и едва заметно дрожали при каждом вдохе, кудри разметались по наволочке, а на плече алел след — Оскар услужливо вспомнил, что сам его там оставил пару часов назад. Это было чертовски красиво и чертовски пугающе.
Однако покой длился недолго. Всего через несколько минут Ландо завозился, издал невнятный звук и открыл глаза.
— Доброе утро, — прошептал Оскар, чувствуя, как лицо само собой расплывается в глупой, совершенно нехарактерной для ледышки–Пиастри улыбке.
Ландо сдавленно промычал что-то в ответ, усиленно потирая глаза и хмурясь, словно его мозг пытался загрузить файлы вчерашнего вечера через очень медленный вай-фай. Но как только картинка сложилась, он обмяк и мягко, сонно улыбнулся в ответ.
— Доброе утро, Оск, — выдохнул он. Голос у него был хриплый, надтреснутый — прямое последствие тех громких и весьма выразительных звуков, которые он издавал этой ночью. Оскар почувствовал, как у него снова горят уши.
Оскар немного отодвинулся, освобождая место, чтобы Ландо мог сесть рядом. Они двигались на удивление гармонично, без этой утренней неловкости «кто-то-забыл-почистить-зубы», словно они просыпались так уже тысячу раз. Словно они были вместе годами. Оскар на секунду позволил себе утонуть в этой сладкой мысли, но тут же одёрнул себя.
Спокойно, Пиастри, не надо заказывать свадебный торт и выбирать имена для общих собак. Мы просто напарники, которые… ну, немного вышли за рамки телеметрии.
Ландо, не говоря ни слова, придвинулся ближе. Он прижался своим боком к боку Оскара, чувствуя тепло чужой кожи, и доверчиво положил голову ему на плечо. Он был как раз того самого роста, чтобы его макушка идеально вписывалась в изгиб шеи Оскара.
Всё. В этот момент Оскар понял: ему конец. Официальный, бесповоротный кризис. Если бы сейчас зашёл Зак Браун с контрактом на пожизненное рабство, Оскар бы подписал его, не глядя, лишь бы Ландо не убирал голову с его плеча.
Они сидели в тишине. Это не была та гнетущая тишина после ссоры в Имоле, от которой хотелось лезть на стену. Это была уютная, теплая, почти домашняя тишина. Но, как и всё хорошее в жизни Оскара, она была разрушена реальностью. Ландо поднял голову, заглядывая ему в глаза.
— Вчера вечером было весело, правда? — спросил он.
Оскар замер. В интонации Ландо было что-то странное — то ли он действительно просто констатировал факт, то ли отчаянно пытался успокоить самого себя, придав произошедшему статус просто эпизода. У Оскара от этого вопроса что-то болезненно сжалось в груди.
— Да, было здорово. Более чем, — ответил Оскар, протягивая руку и осторожно заправляя непослушную прядь волос за ухо Ландо. Пальцы едва заметно дрожали.
— Надо бы как-нибудь повторить, — небрежно бросил Ландо, и сердце Оскара сделало сальто.
Вот оно. Сейчас он это скажет. Сейчас мы наконец-то станем чем-то настоящим. Прощай, одиночество, привет, тайные свидания в моторхоумах.
Но прежде чем он успел открыть рот, чтобы признаться во всём — от любви до желания купить ему все Kinder Surprise мира, — Ландо добавил, легко и непринуждённо:
— Ну, знаешь… как будто отношения без обязательств? Типа друзья с привилегиями. Круто же, да?
Да. Да, конечно. Просто потрясающе. Оскару захотелось удариться головой о спинку кровати, но вместо этого он заставил себя держать лицо. Это был высший пилотаж актерского мастерства. Каждый нейрон в его мозгу кричал: Нет, идиот, я люблю тебя так, что это граничит с психическим расстройством!, но его рот выдал совсем другое.
Оскар просто кивнул, стараясь, чтобы его улыбка не выглядела как предсмертная судорога.
— Да, это было бы… хорошо. Звучит логично.
Он приложил неимоверное усилие, чтобы разочарование не просочилось сквозь его «ледяную» маску. Обидно? Нет, что вы, это просто сердце решило заняться самосожжением. Но если это то единственное, что Ландо готов предложить, если это единственный способ касаться его и видеть эту улыбку — пусть будет так. Лучше быть «другом с бонусами», чем просто парнем, который смотрит вслед его болиду.
Правильно?
Ландо в ответ одарил его такой широкой, сияющей и по-детски глупой улыбкой, что Оскар окончательно сдался. Боже, как же он безнадёжен. Если для этой улыбки нужно притворяться, что ему плевать на обязательства, он станет лучшим притворщиком в истории Формулы-1.
Пролежав в постели еще немного — Оскар старался запомнить каждое микродвижение Ландо, — они наконец встали. Дальше всё было как в каком-то странном ситкоме: они пили кофе на кухне, обсуждали какую-то чепуху, сплетничали о паддоке и вели себя так, словно они просто два приятеля-гонщика. Как будто меньше двенадцати часов назад они не переплелись в один стонущий узел страсти на тех самых темно-синих простынях. Это было сюрреалистично. Оскар поддерживал беседу, иронизировал, даже шутил, хотя внутри него всё выло от желания схватить Ландо за плечи и спросить: Ты серьёзно сейчас говоришь про настройки дифференциала?!
Но время — жестокая штука. Оскару пора было уходить, рейс в Англию не стал бы ждать его душевных излияний. Он чувствовал себя так, словно к его груди привязана невидимая, но чертовски прочная веревка, другой конец которой зажат в кулаке у Ландо. С каждым шагом к двери она натягивалась всё сильнее, мешая дышать.
Уходить было невыносимо трудно. Оскар решил, что нужно действовать быстро, как при снятии пластыря — резко и больно. Он допил свой кофе, бросил последний взгляд на Ландо, стоящего у столешницы в одной футболке и поспешил к выходу.
И как бы сильно — до дрожи в коленях, до потемнения в глазах — ему ни хотелось притянуть его к себе и поцеловать на прощание, закрепив за собой право на это тепло, он этого не сделал. Нельзя. Друзья с обязательствами не целуются в дверях. Оскар просто махнул рукой и вышел, чувствуя, как за его спиной закрывается не просто дверь квартиры в Монако, а что-то гораздо более важное.
***
Следующие несколько недель всё продолжалось в том же духе, по одной и той же отработанной, пугающе эффективной схеме. Их жизнь превратилась в странный гибрид: дружеские подколки на публике, от которых веяло привычным теплом, страстные, почти животные интимные связи за закрытыми дверями и эти вежливые, платонические прощания, которые убивали Оскара медленнее, чем нехватка прижимной силы в скоростном повороте. Всё было довольно весело, если смотреть на это со стороны. Оскар проводил с Ландо ещё больше времени, чем обычно, что, конечно, шло в графу «приятные бонусы». А секс… Боже, секс был просто за гранью реальности. Ландо в постели был таким же непредсказуемым и быстрым, как на трассе и Оскар каждый раз тонул в нём, забывая, как дышать. Но после всего, когда адреналин остывал, а простыни становились холодными — либо сразу, либо на следующее утро, — неизбежно наступал этот чёртов момент прощания. Это было худшее время, думает Оскар, глядя в спину уходящему Ландо. В такие минуты ему хотелось совершить что-то по-настоящему безумное: вцепиться в Ландо мёртвой хваткой, повалить обратно на кровать и просто никогда, никогда его не отпускать. В его голове крутились картинки, достойные самого сентиментального ромкома: он хочет готовить Ландо завтрак, хочет нежно мыть ему эти непослушные кудри под душем, хочет убаюкивать его после тяжелого дня. Ландо мог довести его до оргазма три раза за ночь (и, будем честны, он делал это с каким-то спортивным азартом), но Оскар никогда не чувствовал себя по-настоящему удовлетворённым. Какое там удовлетворение, когда ты не можешь просто поцеловать его в лоб, заглянуть в глаза и сказать, как сильно ты его любишь и как чертовски больно каждый раз закрывать за ним дверь. Дошло до того, что Оскар всерьёз осознал: он на грани. Он больше не может так продолжать. Это самоистязание высшей пробы — когда Ландо так близко, что ты чувствуешь вкус его кожи, но в то же время он бесконечно далёк, отделён невидимой стеной отношений без обязательств. Раньше он наивно полагал, что это поможет облегчить душевную боль, что «что-то» — это всегда лучше, чем «ничего». Оказалось, Оскар Пиастри — паршивый стратег в делах сердечных. Очевидно, это было не так. Это было в сто раз хуже. Поэтому Оскар принял волевое решение: пора кончать с этим мазохизмом. Он собирался быть сильным, хладнокровным австралийцем, просто позвонить Ландо и откровенно выложить, что эта схема больше не работает. Он действительно собирался. Но каждый раз, когда его палец зависал над зеленым кружком вызова, рука начинала предательски подрагивать. Ладно, в другой раз. Сейчас неподходящий момент, он наверняка занят стримом или игрой в падел, — оправдывался он перед самим собой. Он проворачивал этот трюк с «другим разом» раз шесть, и вот уже незаметно подкрались летние каникулы. Оскар выдохнул: идеальный тайминг. В календаре — пустота, гонок нет, а значит, ему не придётся видеть Ландо целую вечность. Прекрасная возможность разорвать эту порочную цепь через экран телефона. Однако Ландо, как всегда, оказался быстрее на апексе. В один из вечеров, когда Оскар пытался смыть с себя остатки дневной усталости под горячим душем, его телефон, оставленный на раковине, требовательно завибрировал. Через пару минут Оскар вышел, наскоро обмотав бедра полотенцем и взъерошив мокрые волосы другим. Он взял мобильник и невольно вздохнул, увидев имя на экране. На экране светилось: ЛАНДО: Привет, приятель. ЛАНДО: Ты же не спишь? Оскар зажмурился. Нет, Ландо, я не сплю. Я занимаюсь своим любимым хобби — медленно схожу по тебе с ума в четыре часа утра. Пальцы сами потянулись к клавиатуре. ОСКАР: Извини, был в душе. Что случилось? Ответ прилетел так быстро, будто Норрис сидел на низком старте. ЛАНДО: Без меня? :( ЛАНДО: Слушай, не знаю, говорил ли тебе Зак, но завтра я должен быть на заводе. Кое-какие дела. ЛАНДО: В общем, я уже в Англии. ЛАНДО: Если ты понимаешь, о чем я… ;) Оскар с силой провёл ладонью по лицу. О да, он понимал. Это было приглашение на очередной раунд их «дружбы с привилегиями». Очередная ночь, после которой Ландо уйдёт, насвистывая, а Оскар останется собирать себя по частям среди мятых простыней. Мысль о том, чтобы снова увидеть его, впустить в свою квартиру и в свою постель, была невыносимо, до дрожи в коленях заманчивой. Но в этом и была проблема. Положи этому конец, Пиастри. Прямо сейчас. Будь мужиком, а не ковриком для ног британского засранца. ОСКАР: Не думаю, что это хорошая идея, Ландо. ОСКАР: Честно говоря, я больше не могу этого выносить. Нам нужно всё прекратить. Извини. Он нажал «отправить» и затаил дыхание. Внизу экрана тут же запрыгали серые пузырьки. Четыре минуты. Четыре бесконечных минуты Ландо что-то печатал, стирал и снова печатал. Оскар почти надеялся, что тот просто пошлёт его к чёрту и эта пытка закончится. Но жизнь — это не симулятор, здесь нет кнопки «перезагрузка». ЛАНДО: А? ЛАНДО: Что ты имеешь в виду? ЛАНДО: Оскар, ты вообще в порядке? Оскар тупо уставился в текст. Как объяснить человеку, что ты тонешь в нем, не используя слово «любовь», которое в их мире звучит как приговор? Если он скажет правду — это конец карьере, конец их партнёрству, мировой позор и заголовки, от которых не отмоешься. Риск был слишком велик. Он уже хотел просто швырнуть телефон в угол, когда экран снова мигнул. ЛАНДО: Я что-то сделал не так? ЛАНДО: Прости меня. Если я облажался, просто скажи. И вот оно. Удар под дых. Ландо в этих строчках звучал так надломленно, так… уязвимо. Оскар буквально физически почувствовал, как у Норриса там, на другом конце провода, дрожат руки. Мысль о том, что он причиняет Ландо боль, была для Оскара хуже любой аварии на трассе. ОСКАР: Нет-нет, Ландо, ты ни в чем не виноват. Честно. ОСКАР: Просто у меня эта… схема. Она больше не работает. Отправив это, Оскар почувствовал, как его накрывает какая-то тупая апатия. Он нажал на кнопку беззвучного режима и решительно положил телефон экраном вниз на тумбочку. Зная Ландо с его гиперактивностью, он был уверен: там сейчас посыплются сообщения в личку, мемы, а потом — и телефонные звонки. Игнорировать это было чертовски неловко, почти подло, но Оскар не видел другого выхода. Ему нужно было просто выжить в эту ночь. Осознав, что он всё это время сидел в одном полотенце, он побрёл к шкафу искать пижаму. Натянув мягкие штаны и огромную футболку (которая, судя по запаху и размеру, вполне могла принадлежать Ландо — Оскар предпочел не анализировать, как она оказалась в его стопке вещей), он почистил зубы и рухнул в постель. Прошло довольно много времени. Мысли носились в голове, как болиды на квалификации, но в конце концов усталость взяла своё. Оскару удалось заглушить внутренний голос и оказаться на самом пороге сна, в той приятной серой зоне, где нет проблем и Ландо Норриса. Однако прежде чем сон окончательно одолел его, тишину квартиры разорвал резкий, настойчивый шум с другой стороны. Оскару потребовалось несколько секунд, чтобы вынырнуть из дрёмы и осознать реальность. Когда до него дошло, что именно происходит, он не смог сдержать стона и просто уткнулся лицом в подушку, безнадежно качая головой. Кто-то с энтузиазмом отбойного молотка стучал в его входную дверь. И у Оскара было примерно сто процентов уверенности, чьи именно кулаки сейчас покушаются на его покой. Черт возьми. Это будет долгая ночь.
