На грани

Пентхаус Ин Хо находился на семьдесят четвертом этаже. Ки Хун думал, что такие места существуют только в фильмах. Сплошные стеклянные стены, сквозь которые Манхэттен лежал как на ладони — игрушечный, тихий, покорный. Минимализм, стерильная чистота, ни одной лишней вещи. Только черный рояль у окна, диван из белой кожи и несколько абстрактных картин на стенах, которые, наверное, стоили больше, чем все долги Ки Хуна вместе взятые. Ин Хо прошел внутрь, даже не обернувшись. Он бросил пиджак на спинку кресла и нажал кнопку на панели у двери. Прозрачные шторы с тихим шорохом закрыли панорамные окна, отрезая город. — Раздевайся, — сказал он, не глядя на Ки Хуна. — Что? — Ки Хун замер в дверях, сжимая в руках спортивную сумку, которую ему сунул один из охранников (там были его жалкие пожитки, собранные из съемной комнаты). Ин Хо обернулся. В его взгляде не было ни капли желания или похоти. Только скука и приказ. — Ты в моем доме. Ты будешь мыться. От тебя воняет подворотней и страхом. Ванная там. — Он кивнул в сторону одной из дверей. — Вещи выброси. В шкафу найдешь халат. На сегодня хватит. Унижение было таким острым, таким ледяным, что Ки Хун на мгновение забыл, как дышать. Его не просто не считали за человека. Его считали за грязь, которую нужно смыть с порога. Он прошел в ванную. Она была размером с его прежнюю квартиру. Мрамор, золотые краны, огромная душевая лейка, способная утопить. Ки Хун разделся, глядя на свое отражение в зеркале во всю стену. Синяк на скуле распух и побагровел. Глаза красные, затравленные. «Ты сам на это подписался», — сказал он себе. — «Это лучше, чем смерть». Он стоял под горячей водой минут двадцать, пока пар не заполнил всю комнату. Когда он вышел, замотанный в белый махровый халат (мягче всего, что он когда-либо трогал), Ин Хо сидел в гостиной с бокалом виски. Он успел переодеться в темно-серые домашние брюки и шелковую черную рубашку, расстегнутую у ворота. Впервые Ки Хун увидел его не как статую, а как живого человека. У него были сильные руки, спокойные, уверенные жесты. — Садись, — Ин Хо указал на кресло напротив. Ки Хун сел. Между ними стоял низкий стеклянный стол. На нем лежал лист бумаги и ручка. — Это контракт, — сказал Ин Хо. — Обычная формальность для моих деловых партнеров. Ты — не исключение. Ки Хун взял лист. Текст был на английском, сухим юридическим языком. Суть сводилась к одному: Сон Ки Хун добровольно вступает в отношения временного сожительства с Хван Ин Хо сроком на один год, обязуется сопровождать его на всех официальных и неофициальных мероприятиях по первому требованию, не вступать в интимные связи с третьими лицами, не разглашать детали их соглашения и беспрекословно подчиняться правилам, установленным Хван Ин Хо. Взамен Хван Ин Хо оплачивает все долги Ки Хуна и предоставляет ему проживание, питание и ежемесячное содержание. Последний пункт заставил кровь Ки Хуна застыть. «Пункт 14. Физическая близость. Сожитель обязуется предоставлять свое тело для удовлетворения физиологических потребностей Хван Ин Хо в любое время суток по первому требованию. Отказ рассматривается как нарушение контракта». — Это… — голос Ки Хуна сел. Он поднял глаза на Ин Хо. — Это контракт, — спокойно повторил Ин Хо, делая глоток виски. — Ты уже дал согласие, когда сел ко мне в машину. Сейчас ты просто ставишь подпись. — Я не буду спать с мужчиной, — выпалил Ки Хун. Внутри него вскипела злость, та самая, что помогала ему выживать на скачках и в долговых ямах. — Я на это не подписывался. Ин Хо поставил бокал на стол. Звук хрусталя о стекло прозвучал как выстрел. — Ты подписался на выживание, Сон Ки Хун, — тихо сказал он, поднимаясь с кресла. — Я купил тебя. Не у коллекторов — у смерти. И я имею право пользоваться своей покупкой так, как считаю нужным. Он подошел к Ки Хуну. Навис над ним, заставляя вжаться в спинку кресла. Ин Хо наклонился, положив ладони на подлокотники, заключая Ки Хуна в ловушку. От него пахло виски, дорогим табаком и чем-то древесным, глубоким. — Посмотри на меня, — приказал он. Ки Хун поднял глаза. Вблизи глаза Ин Хо оказались не просто черными, а темно-карими, почти без зрачков. Пустыми. — Я не спрашиваю. Я требую. Ты можешь либо подчиниться и через год уйти свободным человеком с деньгами в кармане, либо… — он сделал паузу, давая Ки Хуну представить все ужасы самостоятельно, — я найду другой способ напомнить тебе, что такое ад на земле. Выбирай. Ки Хун сглотнул. Руки его дрожали. Он ненавидел этого человека. Ненавидел его холодные глаза, его идеальный дом, его власть. Но еще больше он боялся той темноты, что ждала его за дверями этого пентхауса. — Я подпишу, — выдохнул он. Ин Хо выпрямился, удовлетворенно кивнув. — Умный мальчик. Ки Хун схватил ручку и, даже не перечитывая, поставил подпись внизу страницы. Ин Хо взял лист, бегло осмотрел росчерк и положил его во внутренний карман своего пиджака, висевшего на кресле. — Завтра к десяти утра нам к стилисту, — сказал он будничным тоном, как будто они только что обсуждали погоду. — Ты похож на бомжа. Нельзя, чтобы кто-то видел тебя таким. А сейчас — спать. Твоя комната третья дверь налево. Ки Хун встал, чувствуя себя так, будто его только что выпотрошили и собрали заново. Он сделал шаг к коридору, когда в дверь позвонили. Ин Хо нахмурился. Он не ждал гостей. Взяв с тумбочки планшет, он взглянул на экран домофона. И впервые за этот вечер на его лице отразилась эмоция. Не раздражение. Не гнев. Что-то похожее на усталость и... досаду? Он открыл дверь. В пентхаус ворвался молодой человек. Высокий, подтянутый, с теми же черными глазами, что и у Ин Хо, но горящими живым, беспокойным огнем. На нем была простая куртка и джинсы, а за поясом виднелась кобура. — Хван Джун Хо, — представил его Ин Хо тоном, каким говорят о стихийном бедствии. — Мой младший брат. Детектив полиции Нью-Йорка. Джун Хо не смотрел на брата. Он смотрел на Ки Хуна. В его взгляде читалось удивление, смешанное с подозрением. — Хён, — сказал Джун Хо, входя без приглашения и прожигая Ки Хуна взглядом. — Ты не брал трубку. Мне пришлось ехать через весь город. И... — он окинул Ки Хуна с ног до головы. Халат, мокрые волосы, синяк на скуле. — Кто это? Ин Хо встал так, чтобы заслонить Ки Хуна собой. Жест собственника, такой естественный, что он сам его не заметил. — Мой гость. Мы как раз собирались ложиться спать. Джун Хо перевел взгляд на брата. В воздухе повисло напряжение, густое, почти осязаемое. — С каких пор ты приводишь гостей? — тихо спросил Джун Хо. — С недавних, — так же тихо ответил Ин Хо. Их диалог был похож на перестрелку без звука. Ки Хун стоял за спиной Ин Хо и чувствовал себя свидетелем чего-то очень личного, очень опасного. Он видел, как дрогнули глаза детектива, когда он смотрел на брата. В них была боль. И давняя, застарелая обида. — Я приехал поговорить о маме, — наконец сказал Джун Хо, сдаваясь первым. — Она звонила. Спрашивала, почему ты не приезжаешь на семейные ужины. — Передай, что я занят, — отрезал Ин Хо. — Ты получил ответ. Можешь идти. Джун Хо стиснул челюсти. Он еще раз посмотрел на Ки Хуна, и в этом взгляде Ки Хун прочитал что-то странное. Не враждебность. Предупреждение. — Береги себя, — сказал Джун Хо, но обращался он непонятно к кому. И вышел, хлопнув дверью. Тишина в пентхаусе стала оглушительной. Ин Хо стоял неподвижно, глядя на закрытую дверь. Его спина была напряжена, как струна. Ки Хун вдруг понял, что этот холодный, жестокий человек, только что купивший его тело и душу, сейчас выглядит... уязвимым. Совсем чуть-чуть. На мгновение. Но это длилось лишь секунду. Ин Хо резко обернулся. — Ты еще здесь? — рявкнул он, и вся его прежняя холодность вернулась, усиленная злостью. — Вон. В свою комнату. И чтобы я тебя не слышал до утра. Ки Хун поспешил уйти, чувствуя спиной этот тяжелый взгляд. Закрыв за собой дверь спальни (роскошной, с кроватью размером с половину его бывшей квартиры), он сполз по двери на пол и закрыл лицо руками. Он только что подписал контракт с дьяволом. И, кажется, у этого дьявола были свои скелеты в шкафу.