На грани

Три недели. Двадцать один день клетки. Ки Хун перестал выходить на улицу. Не потому что ему запрещали — Ин Хо не запирал двери, не ставил охрану у спальни. Просто выходить было некуда. Друзья? Он задолжал всем, кто мог одолжить. Работа? Уволен месяц назад. Семья? Дочь Ка Ён жила с бывшей женой в Калифорнии и уже полгода не брала трубку, когда он звонил с заграничного номера. Весь его мир сузился до семидесяти четырех этажей стекла и бетона и одного человека, который владел этим миром. Ин Хо после визита Джун Хо стал еще более отстраненным. Он уезжал рано утром, возвращался за полночь и запирался в кабинете. Ки Хун слышал иногда приглушенные голоса — Ин Хо с кем-то говорил по телефону на повышенных тонах, чего раньше никогда не было. Пару раз Ки Хун видел его в гостиной с бокалом виски в три часа ночи, сидящего в темноте и глядящего на город. Они не разговаривали. Не касались друг друга. Контракт висел в воздухе невыполненным обещанием, и это сводило Ки Хуна с ума больше, чем если бы Ин Хо пользовался им каждую ночь. Он начал замечать мелочи. Как пахнет одежда Ин Хо, когда тот проходит мимо. Как двигаются его руки, когда он снимает пиджак. Как на шее под расстегнутым воротником бьется пульс. Ки Хун ловил себя на том, что рассматривает его губы, когда Ин Хо говорит по телефону, и отводил взгляд, обжигаясь стыдом. Это было безумие. Он ненавидел этого человека. Но тело жило своей жизнью. *** Ночь четверга, 2:47 AM Ки Хун проснулся от жажды. Он вышел в коридор, стараясь ступать бесшумно, и замер, увидев свет на кухне. Ин Хо сидел за барной стойкой с ноутбуком и бокалом виски. Он был без пиджака, в белой рубашке с закатанными рукавами, и в свете экрана выглядел смертельно уставшим. — Не спится? — спросил Ин Хо, не поднимая глаз. — Воды налить, — Ки Хун прошел к холодильнику, чувствуя спиной взгляд. — Налей и мне. Ки Хун налил два стакана, поставил один перед Ин Хо. Тот поднял на него глаза. В темноте кухни, освещенной только огнями города за окном и тусклым светом экрана, его лицо казалось высеченным из мрамора. — Сядь. Ки Хун сел напротив. — Ты думаешь, я монстр, — сказал Ин Хо тихо. — И ты прав. Я монстр. Но монстрами не рождаются. Он сделал глоток виски, поморщился. — Мой отец умер, когда мне было пятнадцать. Мать осталась с двумя детьми в чужой стране без гроша. Я пошел работать в четырнадцать — разносил газеты, мыл посуду, чистил сортиры. В шестнадцать я уже продавал подержанные машины и кормил семью. В двадцать у меня был первый миллион. В двадцать пять я построил банк. Он посмотрел на Ки Хуна в упор. — Ты знаешь, что самое страшное в бедности? Это не голод. Это не холод. Это когда ты не можешь защитить тех, кого любишь. Когда твоя мать плачет, потому что не может купить лекарства, а ты бессилен. Когда твой младший брат ходит в обносках, и над ним смеются в школе. Я поклялся себе, что больше никогда не буду бессильным. Никогда. — Поэтому ты стал таким? — Ки Хун сам удивился своей смелости. — Холодным. Жестоким. — Поэтому я стал свободным, — поправил Ин Хо. — Свобода — это власть. Власть над обстоятельствами, над людьми, над своей жизнью. Ты не знаешь, что это такое, Сон Ки Хун. Ты всегда плыл по течению. Проигрывал деньги, проигрывал отношения, проигрывал себя. Ты даже не пытался бороться. — Я боролся! — вырвалось у Ки Хуна. — Я работал, я пытался… — Недостаточно, — оборвал Ин Хо. — Ты просто существовал. А существование — это не жизнь. Он встал, обошел стойку и остановился прямо перед Ки Хуном. — Я хочу кое-что проверить, — сказал он, глядя сверху вниз. — Встань. Ки Хун подчинился. Теперь они стояли лицом к лицу, разделенные только сантиметрами воздуха. Ин Хо был выше, и Ки Хуну приходилось чуть запрокидывать голову, чтобы смотреть ему в глаза. — Ты боишься меня? — спросил Ин Хо. — Да, — честно ответил Ки Хун. — Хочешь меня? Сердце пропустило удар. — Что? — Я спросил: ты хочешь меня, Сон Ки Хун? — Ин Хо наклонился ближе, его губы оказались в опасной близости от губ Ки Хуна. — Тело не врет. Оно всегда говорит правду. А твое тело говорит уже несколько недель. — Нет, — выдохнул Ки Хун, но это прозвучало неубедительно даже для него самого. — Врешь, — усмехнулся Ин Хо. Он поднял руку и провел пальцем по скуле Ки Хуна, по линии челюсти, остановился на подбородке, чуть приподнимая его. — Хочешь знать, что будет дальше? Ки Хун сглотнул. Он не мог отвести взгляд. В глазах Ин Хо горел темный огонь, от которого внутри все сжималось в тугой узел. — Я сделаю с тобой все, что захочу, — продолжил Ин Хо, и его голос стал ниже, вибрирующим, опасным. — Я буду брать тебя, когда и где мне вздумается. Я буду учить твое тело откликаться на каждое мое прикосновение. Я сломаю твою гордость, твой страх, твое сопротивление. А когда ты сломаешься окончательно, когда перестанешь бороться — вот тогда начнется самое интересное. — Что? — прошептал Ки Хун. — Тогда ты сам начнешь меня хотеть, — Ин Хо улыбнулся уголками губ. — По-настоящему. Без принуждения. И вот тогда я, возможно, решу, что ты готов. Он отстранился, и Ки Хун едва удержался, чтобы не шагнуть следом. — Иди спать, — бросил Ин Хо, возвращаясь к своему виски. — Завтра трудный день. Ки Хун стоял, не в силах двинуться с места. Все внутри горело. От унижения, от злости, от... возбуждения, которое он отчаянно пытался отрицать. — Иди, — повторил Ин Хо, не оборачиваясь. Ки Хун ушел. В своей комнате он рухнул на кровать и лежал, глядя в потолок, пока небо за окном не начало светлеть. Он ненавидел себя за то, что его тело помнило прикосновение пальцев к подбородку. За то, что внизу живота до сих пор пульсировало тяжелое тепло. Он сунул руку в штаны, сжимая член, и закусил губу, чтобы не застонать. Мыслями он был там, на кухне, под взглядом Ин Хо. Он представлял, как те руки сжимают его, как эти губы произносят его имя, как это сильное тело прижимает его к стене. Он кончил быстро, почти грубо, заглушая стон подушкой. И после еще долго лежал в темноте, чувствуя себя последним предателем. *** Утро пятницы За завтраком Ин Хо был само спокойствие. Свежевыбритый, в идеальном костюме, с чашкой черного кофе и планшетом в руках. — Сегодня в семь у нас ужин с инвесторами из Токио, — сказал он, не отрываясь от экрана. — Будешь переводить. Твой японский хотя бы на школьном уровне? — Я не говорю по-японски, — хрипло ответил Ки Хун, чувствуя, как краснеют уши при одном взгляде на Ин Хо. — Тогда просто молчи и улыбайся. И надень тот серый костюм. Ты в нем хорошо смотришься. Простая фраза, но от нее по спине побежали мурашки. Ки Хун ненавидел эту реакцию. И не мог ее контролировать. — Хорошо, — выдавил он. Ин Хо наконец поднял глаза. Посмотрел на Ки Хуна долгим, изучающим взглядом, от которого захотелось провалиться сквозь землю. — Плохо спал? — спросил он с легкой усмешкой. — Нормально. — Врешь. — Ин Хо отложил планшет и подпер подбородок рукой, разглядывая Ки Хуна как подопытное животное. — Под глазами круги. И ты краснеешь каждый раз, когда я на тебя смотрю. Интересно, почему? Ки Хун молчал, сжимая вилку так, что костяшки побелели. — Ладно, не отвечай, — Ин Хо поднялся, поправил галстук. — Увидимся вечером. И, Ки Хун... — Да? — Не трогай себя без меня. Это неприлично. Ки Хун застыл с открытым ртом. Ин Хо усмехнулся, глядя на его реакцию, и вышел из кухни, оставив Ки Хуна в состоянии полного шока. Только когда за ним закрылась дверь, Ки Хун понял — камеры. В комнатах? Он вскочил, заметался по кухне, заглядывая в углы. Ничего. Но Ин Хо не мог знать иначе. Ки Хун рухнул на стул, закрывая лицо руками. Господи, что он наделал? И почему внутри, под слоем стыда и ужаса, пульсирует что-то горячее, предвкушающее?