На грани

Три дня спустя Ки Хун не спал третью ночь. Не потому что Ин Хо его трогал — наоборот. После той ночи в кабинете, после того как Ин Хо привел его в свою спальню, обтер влажным полотенцем и прижал к себе, Ки Хун думал, что что-то изменится. Что стена рухнет. Что холодный монстр наконец покажет, кто он есть на самом деле. Ничего не изменилось. Утром Ин Хо уехал рано, даже не взглянув на него. На тумбочке лежала записка: «Завтрак на кухне. Вечером буду поздно». Сухо. Деловито. Будто ничего не было. Ки Хун провалялся в постели до полудня, вдыхая запах Ин Хо с подушек, и чувствовал себя использованной вещью. Хуже — вещью, которая позволила себя использовать и теперь не знает, как смотреть в зеркало. Он попытался поговорить об этом вечером. Ин Хо вернулся за полночь, усталый, с темными кругами под глазами, и даже не взглянул в сторону гостиной, где Ки Хун просидел пять часов в ожидании. — Ин Хо, — позвал Ки Хун, когда тот проходил мимо. Ин Хо остановился. Не обернулся. — Что? — Мы можем поговорить? — Я устал. Завтра. Дверь спальни закрылась. Щелчок замка прозвучал громче пощечины. *** На четвертый день Ки Хун сломался. Он не пошел на завтрак. Не вышел, когда Ин Хо уезжал. Лежал в своей кровати (он вернулся в свою комнату сам, не дожидаясь приказа) и смотрел в потолок, пока солнце не сменилось луной. В груди разрасталась черная дыра. Он думал о дочери, которую не видел полгода. О матери, которая умерла, пока он прятался от коллекторов в другой стране. О своей жизни — череде ошибок, долгов и побегов. И о Ин Хо. О его руках. О его голосе. О том, как тот смотрел на него в кабинете — сверху вниз, с абсолютной властью, но в темных глазах горело что-то еще. Что-то, чего Ки Хун не мог назвать, но от чего внутри все сжималось. — Ты идиот, — сказал он себе в пустоту. — Ты жалкий, никчемный идиот. В дверь постучали. Ки Хун дернулся. Стук повторился — настойчивый, короткий. — Открыто, — хрипло сказал он. Дверь открылась. На пороге стоял Ин Хо — без пиджака, в расстегнутой рубашке, с бокалом виски в руке. Взгляд у него был странный — не холодный, не пустой. Усталый. Почти человеческий. — Ты не выходил весь день, — сказал Ин Хо. — Ты заметил. Ин Хо поморщился, словно от боли. — Можно? Ки Хун кивнул, хотя не понимал, зачем Ин Хо спрашивает разрешения в собственном доме. Ин Хо прошел, сел в кресло у окна. Поставил бокал на подлокотник. Долго смотрел на Ки Хуна — так, что тот захотел провалиться сквозь матрас. — Ты злишься, — наконец сказал Ин Хо. — Нет. — Врешь. — А если и злюсь? — Ки Хун сел на кровати, чувствуя, как внутри закипает злость. Наконец-то знакомая, понятная эмоция. — Что это меняет? Ты хозяин. Я вещь. Ты имеешь право не замечать меня, пока не захочешь использовать. Ин Хо сжал челюсть. В темноте комнаты его глаза блестели. — Ты не вещь. — О, правда? — Ки Хун усмехнулся горько. — А кто я? Партнер? Ты сам сказал в первую ночь: «Ты не существуешь. Ты функция». Функцию использовали, функцию убрали в ящик. Все честно. — Замолчи. — Зачем? Чтобы ты снова меня не замечал? Чтобы я ждал, когда тебе снова захочется развлечься? Знаешь, Ин Хо, я всю жизнь был для всех функциями. Для бывшей жены — дойной коровой, пока деньги были. Для дочери — вечно отсутствующим отцом. Для коллекторов — мешком с долгами. Я думал, ты хотя бы... — голос сорвался. — Я думал, ты видишь во мне человека. Дурак. Он отвернулся к стене, чтобы не видеть этого непроницаемого лица. Чтобы не показать слезы, которые жгли глаза. Тишина длилась вечность. Потом скрипнуло кресло. Шаги. Кровать прогнулась под весом другого тела. — Посмотри на меня, — тихо сказал Ин Хо. — Нет. Пальцы сжали подбородок, разворачивая лицо. Ки Хун зажмурился, но Ин Хо не отпускал. — Открой глаза. Ки Хун открыл. Ин Хо сидел рядом, в нескольких сантиметрах, и смотрел так, как не смотрел никогда — не оценивающе, не хозяйски. Растерянно. — Я не знаю, как это делать, — сказал Ин Хо. — Что делать? — Это. — Он повел рукой между ними. — Отношения. Близость. Я сорок лет строил стены, Ки Хун. Я забыл, как их разбирать. Я не знаю, как быть... рядом. Не владеть, а быть. Ки Хун смотрел на него и видел то, чего не замечал раньше — под броней из дорогих костюмов и холодных взглядов прятался мальчишка, которого никто не научил любить. — Ты не пробовал просто не строить? — спросил Ки Хун хрипло. — Просто быть. Без плана, без контракта, без стратегии. Ин Хо усмехнулся — горько, устало. — Я не умею. — Научись. Они смотрели друг на друга в темноте, и впервые между ними не было напряжения — только усталость и странное, хрупкое понимание. — Прости, — сказал Ин Хо. Ки Хун моргнул. — Ты... извиняешься? — Удивлен? — Шокирован. Ин Хо вздохнул, убрал руку с его подбородка, но не отодвинулся. — Я не должен был исчезать после той ночи. Я не знал, что делать. Ты... ты оказался не таким, как я думал. Я думал, ты сломаешься, будешь удобным, предсказуемым. А ты просто... есть. И это выбивает из колеи. Ки Хун молчал, переваривая. — Ты боишься, — сказал он наконец. — Не меня. А того, что я могу тебе дать. — Чего? — Себя. Настоящего. Без контракта, без принуждения. Ин Хо отвел взгляд. Впервые за все время. — Да, — тихо сказал он. — Боюсь. Это признание повисло в воздухе, тяжелое, почти осязаемое. Ки Хун протянул руку и коснулся его щеки. Ин Хо вздрогнул, но не отстранился. — Я тоже боюсь, — сказал Ки Хун. — Боюсь, что это просто зависимость. Что я путаю благодарность с чем-то большим. Что завтра ты снова станешь холодным, и я опять разобьюсь. — Я не обещаю, что смогу измениться, — сказал Ин Хо. — Я не знаю, как. Но я обещаю, что не исчезну. Не спрячусь. Буду здесь. Даже если это трудно. Ки Хун смотрел в его глаза и видел — он не врет. Впервые не врет. — Останься сегодня, — попросил Ки Хун. — Просто останься. Не надо секса. Просто будь рядом. Ин Хо кивнул. Лег на кровать, поверх одеяла, глядя в потолок. Ки Хун лег рядом, на подушку. Между ними оставалось несколько сантиметров — пропасть, которую предстояло преодолеть. — Ки Хун, — позвал Ин Хо в темноте. — Ммм? — Спасибо. Что не убежал. Ки Хун закрыл глаза. — Еще не вечер. Но рука его сама нашла руку Ин Хо и сжала. Ин Хо ответил на пожатие — крепко, почти до боли. И впервые за много ночей Ки Хун уснул спокойно. *** Утро следующего дня Ки Хун проснулся от того, что кто-то гладил его по голове. Спросонья он не понял, где находится, и дернулся, но теплая ладонь тут же прижала его обратно к подушке. — Тихо, — голос Ин Хо. — Рано еще. Ки Хун приоткрыл глаза. Ин Хо лежал рядом, опершись на локоть, и смотрел на него. В утреннем свете его лицо казалось мягче — исчезла обычная маска холода, остался просто человек. — Ты смотрел на меня? — хрипло спросил Ки Хун. — Да. — Долго? — Достаточно. Ки Хун почувствовал, как краснеют уши. — Зачем? Ин Хо пожал плечами — движение вышло почти неловким, не свойственным ему. — Ты красиво спишь. Не дергаешься. Не сжимаешься. Просто... есть. Ки Хун моргнул. Ин Хо Хван только что сделал ему комплимент. Мир определенно сошел с ума. — Ты меня пугаешь, — сказал Ки Хун. — Почему? — Потому что так не бывает. Ты не можешь за одну ночь превратиться из ледяного монстра в... в это. Ин Хо усмехнулся — тепло, без привычной горечи. — Я не превратился. Я просто снял маску на пару часов. К вечеру снова надену. — Зачем? — Привычка. Защита. — Он помолчал. — Но теперь ты знаешь, что под ней. И я не смогу притворяться с тобой вечно. Это... страшно. Ки Хун поймал его руку, сжал. — Мы оба будем учиться, — сказал он. — Я — перестать быть жертвой. Ты — перестать быть монстром. Получится? Не знаю. Но попытаться можем. Ин Хо посмотрел на их сцепленные руки. Потом перевел взгляд на Ки Хуна. — Контракт все еще действует, — сказал он. — Но я хочу, чтобы ты знал: я не буду на него ссылаться. Никогда. Если ты захочешь уйти — уйдешь. Без долгов, без угроз. Я заплачу коллекторам просто так. В подарок. Ки Хун покачал головой. — Я не хочу уходить. — Почему? Ки Хун приподнялся на локте, оказавшись совсем близко к лицу Ин Хо. — Потому что под маской монстра я нашел человека, которому, кажется, нужен. А мне нужен он. Даже если он сам еще этого не понял. Он поцеловал Ин Хо сам. Впервые без приказа, без страха, без принуждения. Ин Хо замер на секунду — а потом ответил. Не жадно, не требовательно. Осторожно, будто боялся разбить. Когда они оторвались друг от друга, в глазах Ин Хо стояло что-то, чему Ки Хун не мог подобрать названия. — Это было... — начал Ин Хо. — Странно? — подсказал Ки Хун. — Хорошо, — закончил Ин Хо. — Очень хорошо. Ки Хун улыбнулся — впервые за долгое время искренне. — Тогда, может, повторим? Ин Хо наклонился к нему сам. И утро перестало быть хмурым.