На грани

Неделю спустя Идиллия длилась ровно семь дней. Целую неделю Ин Хо возвращался домой рано. Целую неделю они завтракали вместе, ужинали вместе, ложились спать в одной постели и занимались любовью — медленно, почти нежно, словно боясь разрушить хрупкое равновесие. Ки Хун почти поверил, что так будет всегда. А потом случился этот вечер. Ин Хо ворвался в пентхаус за полночь. Ки Хун задремал на диване в гостиной, но звук открывшейся двери заставил его подскочить. — Ин Хо? Тот не ответил. Прошел в гостиную, и Ки Хун увидел его лицо — маска холода вернулась, но под ней кипела ярость. Глаза горели темным огнем, желваки ходили ходуном, на костяшках пальцев запеклась кровь. — Что случилось? — Ки Хун встал, шагнул к нему. — Не подходи, — рявкнул Ин Хо. Голос звучал хрипло, срываясь. — Не сейчас. — Что с твоими руками? — Спроси у идиотов, которые решили, что могут угрожать моей семье, — Ин Хо усмехнулся — зло, хищно. — Они уже не ответят. Ки Хун замер. Семья? Он имел в виду мать? Джун Хо? — Ин Хо, объясни... — Я сказал — не подходи! — Ин Хо швырнул пиджак на пол. Рубашка на нем была разорвана у ворота, под тканью темнел свежий синяк. — Во мне сейчас сидит зверь, Ки Хун. Если ты подойдешь, я сделаю больно. Ки Хун смотрел на него и видел — он не шутит. Ин Хо дрожал всем телом, сжимая и разжимая кулаки. Адреналин, ярость, жажда крови — все это плескалось через край, ища выхода. — Тогда сделай, — тихо сказал Ки Хун. Ин Хо замер. Посмотрел на него так, будто видел впервые. — Ты понимаешь, что говоришь? — Я говорю: если тебе нужно выпустить пар — выпускай. На мне. Я выдержу. Ин Хо шагнул к нему. Один шаг, второй. Оказался вплотную — горячий, пахнущий потом, железом и чужой кровью. — Ты не понимаешь, — выдохнул он. — Я хочу не просто трахаться. Я хочу рвать. Ломать. Уничтожать. — Я сказал: делай. Ин Хо смотрел на него долгую секунду. А потом сгреб в охапку и потащил в спальню. *** Это было не похоже ни на что, что было раньше. Ин Хо швырнул его на кровать, даже не дав раздеться. Рванул рубашку — пуговицы брызнули в стороны. Ки Хун попытался приподняться, но Ин Хо навалился сверху, прижимая к матрасу весом тела. — Не двигайся, — прорычал он в ухо. Одной рукой он заломил Ки Хуну руки за спину, удерживая, второй рванул его джинсы вниз вместе с бельем. Никакой нежности, никакой подготовки. Ки Хун зажмурился, ожидая боли. Но Ин Хо вдруг замер. Тяжело дыша, уткнувшись лицом в его затылок. — Не могу, — выдохнул он хрипло. — Не могу тебя так. Ки Хун повернул голову, насколько позволял захват. — Что? — Я хочу, — голос Ин Хо дрожал. — Боже, как я хочу просто взять тебя, грубо, жестко, выплеснуть всю эту чертову ярость. Но я не могу. Потому что потом ты будешь смотреть на меня по-другому. А я... я не переживу, если ты опять станешь бояться. Ки Хун закрыл глаза. В груди разлилось что-то горячее. — Ин Хо, — сказал он тихо. — Отпусти руки. Ин Хо ослабил хватку. Ки Хун перевернулся под ним, оказавшись лицом к лицу. Обхватил ладонями его лицо, заставляя смотреть в глаза. — Я не боюсь тебя, — сказал он. — Никогда не боялся. Даже в первый раз, когда ты заставил меня встать на колени. Я боялся себя. Своих чувств. Своей слабости. Но не тебя. Он притянул Ин Хо к себе, поцеловал — жестко, требовательно, кусая губы. — Ты хочешь рвать? Рви. Хочешь ломать? Ломай. Но знай: я не сломаюсь. Я выдержу. И буду здесь, когда ты придешь в себя. Ин Хо зарычал — по-настоящему, по-звериному — и впился в его рот ответным поцелуем. *** Дальше все смешалось. Ин Хо рвал на нем остатки одежды, и Ки Хун отвечал тем же, царапая спину, кусая плечи. Они боролись в постели, как дикие звери, и каждое прикосновение было пропитано яростью, которую оба не могли выплеснуть иначе. Ин Хо развернул его, поставил раком, даже не спрашивая. Ки Хун только выгнулся, подставляясь, принимая. Когда член вошел — резко, глубоко, без смазки, на сухую — Ки Хун закричал. Боль была ослепляющей, разрывающей. Но где-то на грани сознания, там, где боль переходит в нечто иное, пульсировало темное, запретное наслаждение. Ин Хо двигался жестко, яростно, вбиваясь с такой силой, что кровать ходила ходуном, а голова Ки Хуна ударялась о спинку. Он не сдерживал себя — ни в движениях, ни в звуках. Рычал, ругался, выкрикивал грязные слова по-корейски. Ки Хун только мычал в подушку, вцепившись в простыни, чувствуя, как по ногам течет что-то теплое и липкое — кровь, конечно, чертов зверь порвал его, — но где-то глубоко внутри, под слоем боли, горел огонь, который только разгорался от этой грубости. — Черт, — выдохнул Ин Хо, замедляясь на секунду. — Кровь... я сделал тебе больно. — Не смей останавливаться, — прохрипел Ки Хун, толкаясь задом навстречу. — Трахни меня как следует. Дай мне почувствовать, что ты живой. Ин Хо застонал — сорванно, почти жалобно — и продолжил. Уже не так грубо, но по-прежнему глубоко, сильно, заполняя до предела. Одна его рука сжала член Ки Хуна, двигаясь в такт толчкам. Вторая легла на горло — не сжимая, просто ощущая биение пульса под пальцами. — Ты мой, — прошептал Ин Хо ему в затылок. — Слышишь? Мой. Навсегда. — Твой, — выдохнул Ки Хун. — Только твой. Они кончили почти одновременно. Ин Хо — глубоко внутрь, с рыком, от которого заложило уши. Ки Хун — на простыни, от одного только ритма и голоса в ушах. А потом наступила тишина *** Ночь Ин Хо вышел из него медленно, и Ки Хун зашипел от резкой боли — казалось, внутри все горело огнем. — Лежи, — коротко приказал Ин Хо, и в его голосе не осталось ни следа от той животной ярости, что была минуту назад. Только холодная сосредоточенность. Он встал с кровати и исчез в ванной. Ки Хун слышал шум воды, звук открывающихся ящиков, а потом Ин Хо вернулся с охапкой вещей: влажные полотенца, аптечка, тюбик с какой-то мазью, бутылка воды. — На живот, — сказал он, садясь рядом. Ки Хун перевернулся, уткнулся лицом в подушку, чувствуя, как горит лицо от стыда. Ин Хо раздвинул его ягодицы, и Ки Хун зажмурился, ожидая новой боли. Вместо этого он почувствовал прохладную влажную салфетку — Ин Хо осторожно, миллиметр за миллиметром, очищал кожу от крови. — Черт, — выдохнул Ин Хо, увидев масштаб повреждений. — Сильно порвал. — Сильно? — голос Ки Хуна дрогнул. — Кровь еще идет. Ткани воспалены. Но, думаю, швы не нужны. Просто глубокая ссадина. Ки Хун выдохнул с облегчением. Мысль о том, что пришлось бы ехать в больницу и объяснять врачам, откуда у него такие травмы, приводила в ужас. Ин Хо взял бутылку с водой, открыл, полил на рану — Ки Хун взвыл в подушку, вцепившись в простыни. — Терпи, — жестко сказал Ин Хо. — Нужно промыть, чтобы не было инфекции. Он промывал долго и тщательно, не обращая внимания на стоны и всхлипы Ки Хуна. Потом промокнул чистой салфеткой и начал наносить мазь — прохладную, почти ледяную. — Это антибактериальное и заживляющее, — объяснил он, словно Ки Хун был пациентом, а не любовником, которого он только что разорвал. — Первые два дня будет больно. Потом легче. Его пальцы работали бережно, с ювелирной точностью — раздвигали воспаленную плоть, наносили мазь глубоко внутрь, стараясь не причинять лишней боли. Ки Хун кусал подушку и чувствовал, как по щекам текут слезы. Не столько от боли — хотя боли было много, — сколько от странной, невыносимой нежности этих рук, которые всего полчаса назад рвали его на части, а теперь собирали по кусочкам. — Готово, — сказал Ин Хо, убирая пальцы. — Теперь нужно, чтобы мазь впиталась. Лежи так, не двигайся. Он убрал аптечку, вымыл руки, вернулся с влажным полотенцем и осторожно обтер лицо Ки Хуна от слез и пота. — Пить хочешь? Ки Хун кивнул, не в силах говорить. Ин Хо принес воду, приподнял его голову, дал напиться. Потом лег рядом, притянул к себе, не давая перевернуться на спину, и начал гладить по голове, по плечам, по спине — медленно, успокаивающе. — Прости, — прошептал он. — Прости меня, Ки Хун. Я чудовище. — Нет, — выдохнул Ки Хун сквозь слезы. — Не смей так говорить. — Я порвал тебя. Я сделал тебе больно. Я... — Ты сейчас обрабатывал меня. Трясущимися руками. И целовал каждый сантиметр, пока мазал. Я чувствовал. Ин Хо замер. — Ты... чувствовал? — Ты думал, я не замечу, как твои губы касаются моей спины, пока ты делаешь вид, что просто лечишь меня? — Ки Хун повернул голову, посмотрел на него покрасневшими глазами. — Ин Хо, я знаю разницу между медицинской необходимостью и нежностью. Ин Хо закрыл глаза. Его рука на спине Ки Хуна дрожала. — Я не знаю, что со мной происходит, — сказал он тихо. — Ты делаешь меня слабым. — Я делаю тебя живым, — поправил Ки Хун. — И это не слабость. Это сила. Признать, что тебе не все равно. Он потянулся, поцеловал Ин Хо в уголок губ — осторожно, чтобы не потревожить рану. — Спасибо, — прошептал он. — За что? За то, что чуть не убил тебя? — За то, что не бросил истекать кровью. За то, что смотришь на меня сейчас так, будто я — самое ценное, что у тебя есть. За то, что мажешь меня этой дурацкой мазью и целуешь в спину, думая, что я не замечу. Ин Хо прижал его крепче, уткнулся носом в макушку. — Ты и есть самое ценное, — выдохнул он. — Идиот несчастный. Ки Хун усмехнулся сквозь слезы. — Сам такой. Они лежали в темноте, переплетенные, и тишина была наполнена чем-то большим, чем слова. За окном медленно светало, а они все не могли разомкнуть объятий, словно боялись, что если отпустят — мир снова рухнет. — Завтра... — начал Ин Хо. — Уже сегодня, — поправил Ки Хун. — Сегодня я съезжу в аптеку, куплю все необходимое. И буду мазать тебе рану каждый день, пока не заживет. — Каждый день? — Каждый. Утром и вечером. И если посмеешь возражать — привяжу к кровати. Ки Хун фыркнул. — Обещаешь? — Что? — Привязать. Ин Хо замер на секунду, а потом рассмеялся — тихо, удивленно, словно сам не ожидал от себя такого звука. — Ты невыносим, Сон Ки Хун. — Знаю. Поэтому ты меня и любишь. Ин Хо не ответил. Но его руки сжались на теле Ки Хуна так крепко, что это было громче любых слов. *** Утро следующего дня Ки Хун проснулся от того, что кто-то осторожно раздвигает его ягодицы. Он дернулся, но тут же услышал знакомый голос: — Тихо. Это я. Мазь меняю. — Который час? — хрипло спросил Ки Хун. — Восемь утра. Я уже съездил в аптеку. — Ин Хо сунул ему в руку пакет. — Вот, купил все, что нужно. Сейчас обработаю, и будешь завтракать. Ки Хун уткнулся лицом в подушку, чувствуя, как прохладная мазь касается воспаленной кожи, а пальцы Ин Хо работают с ювелирной точностью — бережно, но уверенно. — Не больно? — спросил Ин Хо. — Терпимо. — Врешь. Я вижу, как ты напряжен. — А ты не смотри. Ин Хо усмехнулся, закончил процедуру, накрыл его одеялом и лег рядом, поверх покрывала. — Три дня постельного режима, — объявил он. — Никакой нагрузки, никакого секса, минимум движений. Я договорился с врачом по телефону, он подтвердил. — Три дня? — Ки Хун простонал в подушку. — Я с ума сойду. — Я составлю компанию, — спокойно ответил Ин Хо. — Работа подождет. Ки Хун повернул голову, уставился на него. — Ты серьезно? Ты бросишь банк ради того, чтобы сидеть со мной? — Я уже тридцать лет не брал отпуск, — Ин Хо пожал плечами. — Пора. — Из-за меня? — Из-за нас. Ки Хун смотрел на него и чувствовал, как в груди разрастается что-то огромное, теплое, пугающее. — Я люблю тебя, — сказал он вдруг. Само вырвалось, без разрешения. Ин Хо замер. В его глазах мелькнуло что-то — удивление, страх, надежда. — Ты... — Можешь не отвечать, — быстро сказал Ки Хун, чувствуя, как краснеют уши. — Я знаю, ты не умеешь. Я просто хотел, чтобы ты знал. Ин Хо молчал долго. Очень долго. А потом наклонился и поцеловал его — осторожно, бережно, словно Ки Хун был сделан из хрусталя. — Я тоже, — прошептал он в губы. — Я тоже тебя... это самое. Ки Хун рассмеялся сквозь слезы. — «Это самое»? — Я учусь, — Ин Хо улыбнулся — по-настоящему, тепло. — Дай мне время. — У тебя есть год, — напомнил Ки Хун. — А потом еще один. И еще. Ин Хо кинул, прижимаясь лбом к его лбу. — Навсегда.