На грани

Две недели спустя Ки Хун не верил своему счастью. Кофейня называлась «Мост» — маленькое уютное место в двадцати минутах ходьбы от пентхауса. Туда почти не заходили туристы, только свои — местные жители, студенты, парочки с колясками, старики с газетами. Пахло там корицей, свежемолотым кофе и уютом. Собеседование он прошёл чудом. Вернее, прошёл потому, что владелец — Чон Сан У — оказался человеком, который верил во второй шанс. — Перерыв в трудовом стаже? — переспросил Сан У, просматривая резюме Ки Хуна. — Больше полугода. Чем занимались? Ки Хун замялся. Сказать правду? Врать? — Я... решал личные проблемы, — ответил он уклончиво. Сан У поднял глаза. Красивый, подумал Ки Хун тогда. Молодой, наверное, чуть за тридцать, с умными глазами и спокойной уверенностью в движениях. Не навязчивой, как у Ин Хо, а мягкой, почти дружелюбной. — Личные проблемы — это обычно или деньги, или здоровье, или отношения, — спокойно сказал Сан У. — Если вылезли из долговой ямы — молодец. Если болели — поправляйтесь. Если разбирались в отношениях — надеюсь, успешно. Ки Хун моргнул. — Вы всегда такой... прямой? — Всегда. — Сан У улыбнулся. — Это экономит время. Так что, готовы работать? График сменный, зарплата невысокая, но чаевые хорошие. Научим всему с нуля. — Я... — Ки Хун не верил своим ушам. — Вы берёте меня? — А вы не хотите? — Хочу! Очень хочу! — Тогда с понедельника. Форма — чёрные брюки, белая рубашка, фартук дадим. Подойдёте? Ки Хун кивал как китайский болванчик. — Подойду. Спасибо. Огромное спасибо. — Не за что. — Сан У протянул руку. — Добро пожаловать в команду. *** Первая неделя пролетела как один день. Ки Хун вставал в шесть утра, завтракал с Ин Хо, потом бежал в кофейню. Работа оказалась сложнее, чем он думал — запомнить рецепты, научиться взбивать молоко, не путать заказы, улыбаться даже самым противным клиентам. Но ему нравилось. Нравилось приходить пораньше и чувствовать запах свежесваренного кофе. Нравилось, когда постоянные клиенты здоровались с ним по имени. Нравилось чувствовать усталость в ногах к вечеру — не от безделья, а от работы. Настоящей. Нужной. Сан У оказался отличным руководителем. Строгим, но справедливым. Он никогда не повышал голос, но умел объяснить ошибку так, что запоминалось навсегда. — Ки Хун-сси, — позвал он в пятницу вечером, когда смена заканчивалась. — Задержитесь на минуту. Ки Хун замер. Увольняют? Сделал что-то не так? Сан У вышел из подсобки с небольшим конвертом. — Это ваши чаевые за неделю. И бонус от меня — за старание. Ки Хун открыл конверт. Там было... много. Очень много для чаевых. — Здесь ошибка, — сказал он. — Нет ошибки. — Сан У улыбнулся. — Вы хорошо работаете. Клиенты вас любят. Особенно те две старушки, которым вы носите кофе к столику, хотя они не просят. — Это просто вежливость. — Это больше, чем вежливость. Это забота. Редкое качество. — Сан У похлопал его по плечу. — Идите домой, отдыхайте. В понедельник жду. Ки Хун вышел из кофейни с конвертом в руках и глупой улыбкой на лице. Впервые за долгое время у него были свои деньги. Заработанные. Не подаренные, не выпрошенные. Свои. Он купил по дороге бутылку вина — не самого дорогого, но приличного — и цветы. Простые белые хризантемы. Для Ин Хо. Пусть знает, что его мужчина умеет зарабатывать. *** Ин Хо встретил его у двери. Взгляд упал на цветы, на вино, на счастливое лицо Ки Хуна. — Праздник? — спросил он, принимая букет. — Чаевые, — гордо объявил Ки Хун. — Мои первые заработанные деньги. Ну, не считая того, что я раньше на стройке получал, но это... это другое. Это моё. Я сам. Ин Хо смотрел на него так, будто видел впервые. Потом медленно улыбнулся — той самой редкой улыбкой, от которой у Ки Хуна внутри всё таяло. — Мой мальчик вырос, — сказал он тихо. — Иди сюда. Он притянул Ки Хуна к себе, поцеловал — не жадно, не требовательно. Мягко, почти нежно, смакуя. — Я горжусь тобой, — прошептал он в губы. — Очень. — Правда? — Правда. Они стояли в прихожей, обнявшись, и Ки Хун чувствовал, как счастье распирает грудь изнутри. — Ин Хо, — сказал он, отстраняясь. — Я вино купил. Хочешь, выпьем сегодня? Отметим? — Сегодня? — Ин Хо приподнял бровь. — Сегодня у меня для тебя сюрприз. — Сюрприз? — Иди в спальню. Прими душ, переоденься во что-то... удобное. И жди меня. — А сюрприз? — Увидишь. *** Через час Ки Хун сидел на кровати в халате и чувствовал себя идиотом. В спальне было темно, только свечи горели на подоконнике — Ин Хо зажёг их, пока Ки Хун был в душе. Десятки свечей. И лепестки роз на полу. Ин Хо вошёл с подносом. На подносе — две тарелки, фрукты, сыр, то самое вино, которое принёс Ки Хун, и что-то под крышкой, от чего пахло невероятно. — Ужин в спальне? — удивился Ки Хун. — Ты серьёзно? — А ты думал, я не умею быть романтичным? — Ин Хо поставил поднос на кровать, сел напротив. — Я многое не умею, Ки Хун. Но для тебя учусь. Ки Хун смотрел на него и не верил своим глазам. Хван Ин Хо, ледяной принц, король Манхэттена — сидит на кровати в домашних брюках и мягкой футболке, разливает вино в бокалы и улыбается. По-настоящему. — За тебя, — сказал Ин Хо, поднимая бокал. — За твои первые заработанные деньги. И за то, что ты выбрал меня. — Я выбрал, — кивнул Ки Хун, чокаясь. — И не жалею. Они пили вино, ели сыр, разговаривали. О работе Ки Хуна, о странном владельце кофейни («Он сказал, что верит во второй шанс», — рассказал Ки Хун), о том, как прошла неделя у Ин Хо. Обычный разговор. Домашний. Тёплый. — Ин Хо, — спросил Ки Хун, когда вино начало приятно кружить голову. — Почему ты это делаешь? — Что именно? — Это. — Ки Хун обвёл рукой свечи, ужин, их двоих. — Романтику. Ты же не такой. — Я такой, — тихо ответил Ин Хо. — С тобой — такой. Ты думаешь, я не хочу быть нормальным? Не хочу просто сидеть вечером с тем, кого люблю, и разговаривать о пустяках? Хочу. Просто раньше не с кем было. Ки Хун почувствовал, как глаза защипало. — Ин Хо... — Иди сюда, — перебил Ин Хо, отставляя поднос в сторону. — Иди ко мне. Ки Хун перебрался к нему на колени, обнял за шею, уткнулся носом в плечо. — Спасибо, — прошептал он. — За всё. — Не благодари. — Ин Хо гладил его по спине, по волосам, по шее. — Просто будь со мной. — Я здесь. — Мало. — Ин Хо чуть отстранился, заглянул в глаза. — Я хочу тебя. Не быстро, не грубо. Медленно. Хочу касаться тебя каждым сантиметром. Хочу смотреть, как ты таешь подо мной. Ки Хун сглотнул. Внутри разлилось тепло — и вдруг что-то щёлкнуло. А почему, собственно, под ним? — Сегодня я хочу по-другому, — сказал он, глядя в глаза Ин Хо. Тот приподнял бровь. — По-другому? — Да. — Ки Хун встал с его колен, протянул руку. — Ложись. Ин Хо замер на секунду. В его глазах мелькнуло что-то — удивление, любопытство, тёмный огонёк желания. Он медленно лёг на спину, глядя на Ки Хуна снизу вверх. — И что дальше? — спросил он, и в голосе проскользнули хриплые нотки. — А дальше ты будешь делать то, что я скажу, — ответил Ки Хун, забираясь на него сверху. — Понял? Ин Хо усмехнулся — довольно, одобрительно. — Понял. Ки Хун наклонился, поцеловал его — долго, глубоко, вкладывая всю нежность, на которую был способен. Потом оторвался, посмотрел в глаза. — Ты мой, — сказал он. — Слышишь? Сегодня ты мой. — Твой, — выдохнул Ин Хо. Ки Хун сел на него сверху, бёдрами чувствуя твёрдый член под тканью домашних брюк. Медленно, дразняще расстегнул свою рубашку, сбросил с плеч. Потом потянулся к поясу Ин Хо. — Руки в стороны, — приказал он. — Не трогай меня. Просто смотри. Ин Хо подчинился. Раскинул руки, вцепился в простыни, глядя, как Ки Хун раздевает его — медленно, смакуя каждое движение. Когда брюки полетели на пол, Ки Хун провёл рукой по члену Ин Хо — легко, дразняще, от головки до основания. — Красивый, — сказал он задумчиво. — Такой твёрдый. Для меня? — Для тебя, — выдохнул Ин Хо. — Всегда для тебя. — Знаю. Ки Хун потянулся к тумбочке за смазкой, щедро налил на пальцы, потянулся к себе — подготовиться, растянуть, пока Ин Хо смотрит на него голодными глазами. — Смотри, — приказал он, вводя в себя два пальца. — Смотри, как я готовлю себя для тебя. Для твоего члена. Ин Хо зарычал, дёрнувшись, но руки не убрал. — Не смей, — предупредил Ки Хун. — Ты обещал. — Чёрт, Ки Хун... ты меня убьёшь. — Не сегодня. Когда пальцы вошли достаточно глубоко, Ки Хун убрал их, нанёс ещё смазки на член Ин Хо и медленно, мучительно медленно начал насаживаться. Ин Хо выгнулся, застонал сквозь зубы. — Медленно, — прошептал Ки Хун, опускаясь до конца. — Я хочу чувствовать каждый сантиметр. Как ты входишь в меня. Как заполняешь. — Ты... — Ин Хо зажмурился, борясь с желанием перехватить контроль. — Ты невозможный. — Я твой, — поправил Ки Хун, начиная двигаться. — И сегодня я тебя трахаю. Понял? — Понял. Ки Хун двигался медленно, смакуя каждое движение. Смотрел, как Ин Хо ловит ртом воздух, как мышцы на его прессе напрягаются, как он сжимает простыни до побелевших костяшек. — Нравится? — спросил Ки Хун, наклоняясь. — Нравится, когда я сверху? — Да... — выдохнул Ин Хо. — Чёрт, да... — Скажи это. — Что? — Скажи, что я трахаю тебя. Ин Хо открыл глаза. В них горело пламя. — Ты трахаешь меня, Ки Хун, — выдохнул он. — Ты, чёрт возьми, трахаешь меня, и это лучшее, что было в моей жизни. Ки Хун ускорился. Толчки стали жёстче, глубже, и он чувствовал, как внутри закипает оргазм. — Хочешь кончить? — спросил он, глядя в глаза. — Да... с тобой... вместе... — Тогда кончай. Кончай для меня, Ин Хо. Он сжал член Ин Хо внутри себя, двигая в такт толчкам, и они кончили почти одновременно — с криками, с дрожью, с чувством, что это не просто секс, а что-то гораздо большее. Ки Хун рухнул на грудь Ин Хо, тяжело дыша. Ин Хо обнял его, прижал к себе, гладя по спине. — Живой? — спросил хрипло. — Кажется, да, — выдохнул Ки Хун. — Но ноги опять не чувствую. — Привыкай. — К такому невозможно привыкнуть. Ин Хо усмехнулся, поцеловал его в висок. — Люблю тебя, — прошептал он. — Знаю. — Ки Хун улыбнулся в темноте. — И я тебя. *** Они лежали в тишине, перепачканные, уставшие, счастливые. Свечи догорали, за окном шумел город, а им не нужно было никуда идти. — Ин Хо, — позвал Ки Хун. — Ммм? — Спасибо за сегодня. За вечер. За всё. — Не за что. — Ин Хо погладил его по спине. — Ты заслуживаешь этого. Ки Хун закрыл глаза, прижимаясь к нему крепче. И подумал: как же хорошо, что тогда, на улице, он врезался в этого человека. Как хорошо, что не убежал. Как хорошо, что позволил себе упасть — и быть пойманным. За окнами горел город. В спальне горели свечи. А в груди горело что-то тёплое, настоящее — то, что называется домом.