На грани

Ки Хун проснулся от того, что кто-то гладил его по голове. Это было приятно — медленные, ласковые движения, пальцы, перебирающие спутанные волосы, легкое надавливание на виски. Он попытался потянуться, но тело отозвалось такой острой болью, что он зашипел сквозь зубы и замер, боясь пошевелиться. — Тише, тише, — раздался знакомый голос над ухом. — Не двигайся резко. Ты весь в синяках. Ки Хун приоткрыл глаза. Ин Хо сидел рядом на кровати — уже одетый в домашние брюки и мягкую серую футболку, с растрёпанными после бессонной ночи волосами. Под глазами залегли глубокие тени, на скулах — тёмная небритая щетина, которой обычно не бывало — Ин Хо всегда был идеально выбрит, даже по выходным. Он выглядел уставшим, измотанным, будто не спал несколько суток, но в глазах было только одно — бесконечная, почти болезненная нежность. — Который час? — прохрипел Ки Хун. Голос сел окончательно, горло саднило, будто он накричался или... или его душили. Он помнил руки Ин Хо на своём горле. Помнил темноту на грани обморока. Помнил, как это было страшно и сладко одновременно. — Половина одиннадцатого. Ты проспал почти четырнадцать часов. Ки Хун моргнул, пытаясь осознать эту информацию. Четырнадцать часов? Он попробовал пошевелиться и тут же пожалел об этом. Каждая мышца ныла, спина затекла, шея болела при малейшем повороте головы, а задница горела так, будто по ней прошлись наждачной бумагой. Он опустил взгляд на своё тело и замер. Он был похож на поле боя. Синяки на бёдрах — тёмно-фиолетовые, в форме пальцев Ин Хо, которые сжимали его до хруста. Следы на талии — там, где его удерживали на месте, вбиваясь в него снова и снова. Тёмные, почти чёрные засосы на шее и груди — Ин Хо вчера не просто целовал, он буквально клеймил его, оставлял свои метки на каждом сантиметре кожи. — Охренеть, — выдохнул он, зажмуриваясь. — Что со мной? — Ты вчера принял большую дозу афродизиака, — спокойно ответил Ин Хо, но в голосе проскользнула вина, которую он даже не пытался скрыть. — А потом я... не сдерживал себя. Совсем. Тело сейчас будет напоминать тебе об этом каждый час, каждый раз, когда ты попытаешься пошевелиться. Ки Хун открыл глаза, посмотрел на него. Ин Хо сидел, сцепив руки в замок, и смотрел куда-то в сторону — на стену, на окно, куда угодно, только не на Ки Хуна. — Ин Хо, — позвал Ки Хун, с трудом протягивая руку и касаясь его пальцев. — Посмотри на меня. Ин Хо поднял глаза. В них было столько боли, столько вины, столько страха, что у Ки Хуна сжалось сердце. Он никогда не видел Ин Хо таким — сломленным, неуверенным, почти жалким. Этот человек, который управлял империей, который одним взглядом заставлял подчинённых трястись от страха, сейчас сидел перед ним и боялся. — Ты не спал всю ночь? — догадался Ки Хун. Ин Хо покачал головой. — Не мог. — Из-за меня? Ин Хо молчал, и это молчание было красноречивее любых слов. Он просто сидел и смотрел на Ки Хуна так, будто тот мог исчезнуть в любую секунду, раствориться в воздухе, оставив после себя только пустоту. — Иди сюда, — прошептал Ки Хун, с трудом приподнимаясь на локтях и раскрывая объятия. Каждое движение отдавалось болью, но ему было всё равно. Ин Хо замер на секунду, глядя на него с недоверием, а потом рухнул в его объятия, уткнулся лицом в плечо и замер. Просто лежал, прижимаясь всем телом, и дышал. Ки Хун чувствовал, как мелко дрожит это сильное тело, как вздрагивают плечи, как пальцы впиваются в его спину, будто Ин Хо боялся, что если отпустит — потеряет навсегда. — Прости меня, — глухо сказал Ин Хо куда-то в его ключицу. Голос был приглушённым, почти неслышным. — Прости за всё. За то, что не уберёг. За то, что сорвался. За то, что был жесток. За то, что сделал тебе больно. За то, что не смог себя контролировать. — Ты не знал про наркотик. — Я должен был догадаться! — Ин Хо приподнялся, посмотрел на него. В глазах блестели слёзы — настоящие слёзы, которые он даже не пытался скрыть. — Ты вёл себя странно, у тебя были расширены зрачки, ты едва стоял на ногах, говорил несвязно, путал слова! А я просто... я увидел тебя на коленях перед ним, увидел, как ты открываешь рот, готовый принять его член, и перестал соображать. Во мне включился какой-то древний инстинкт — убивать, рвать, защищать своё. Я не думал, я просто действовал. — Любой бы перестал соображать. Любой бы озверел от такой картины. — Я не любой, Ки Хун. — Ин Хо сжал его плечи почти до боли. — Я человек, который поклялся тебя защищать. Который сказал, что ты для меня всё. И я не справился. Я позволил этому мудаку подобраться к тебе, позволил напоить тебя дрянью, позволил унизить тебя. А потом вместо того, чтобы успокоить, вместо того, чтобы просто обнять и сказать, что всё хорошо, я трахал тебя, как последнюю шлюху, и получал от этого удовольствие. Ки Хун смотрел на него — на этого человека, который всего несколько часов назад был безжалостным зверем, рычащим от ярости, вбивающимся в него с такой силой, что мир рушился, а сейчас сидел перед ним с таким виноватым видом, что сердце разрывалось на части. — Ты справился, — тихо, но твёрдо сказал он. — Ты пришёл. Ты спас меня. Ты вытащил меня оттуда. Ты не дал ему сделать то, что он планировал. Ты избил его до полусмерти и забрал меня домой. — А потом трахнул так, что ты неделю сидеть не сможешь. Ки Хун фыркнул, несмотря на боль во всём теле. Это было так неожиданно — услышать такое самобичевание от обычно холодного, непроницаемого Ин Хо, который никогда не извинялся, никогда не оправдывался, никогда не показывал слабость. — Это было... — он запнулся, подбирая правильные слова. — Это было то, что нужно. Я не знаю, как объяснить, чтобы ты понял. Но после этого я чувствую себя... твоим. Полностью. Без остатка. Как будто ты выжег из меня всё чужое, все прикосновения этого урода, все его взгляды, и оставил только себя. Только свои руки, свой голос, свой запах. Ин Хо смотрел на него долгим, недоверчивым взглядом. В его глазах всё ещё была боль, но сквозь неё начинало пробиваться что-то другое — надежда, удивление, maybe даже облегчение. — Ты не злишься на меня? — Нет. — Не боишься? — Нет, Ин Хо. — Ки Хун взял его лицо в ладони, провёл большими пальцами по скулам, вытирая остатки слёз. — Я тебя люблю. Помнишь? Это значит — всего тебя. Со всеми твоими монстрами. Даже когда они выходят наружу. Даже когда мне больно. Потому что я знаю — ты никогда не сделаешь мне больно просто так. Только если по-другому нельзя. Ин Хо закрыл глаза. Из-под ресниц выкатилась слеза — одна-единственная, которую он тут же смахнул тыльной стороной ладони, будто её и не было. — Иди сюда, — прошептал он и сам притянул Ки Хуна к себе, прижал крепко-крепко, уткнулся носом в его волосы. Они сидели так долго. Просто обнимались, чувствуя тепло друг друга, слушая дыхание, биение сердец. За окном светило солнце, но они не замечали ничего, кроме друг друга. *** Когда они наконец отстранились, Ин Хо осторожно уложил Ки Хуна обратно на подушки. — Лежи, — сказал он, заметив, что Ки Хун попытался приподняться. — Не двигайся. Я сейчас вернусь. — Куда ты? — Увидишь. Он вышел из спальни, и Ки Хун услышал какие-то звуки из гостиной — шаги, звяканье посуды, шум воды, открывание и закрывание ящиков. Через несколько минут Ин Хо вернулся с большим подносом. На подносе стояли две чашки с дымящимся чаем, тарелка с нарезанными фруктами — яблоки, груши, виноград, киви, — несколько видов сыра на деревянной дощечке, маленькая вазочка с мёдом и стопка тостов, ещё тёплых, только что поджаренных. Но главное — там же лежал тюбик с обезболивающей мазью, которую Ин Хо купил ещё после их первой жёсткой ночи, несколько упаковок пластырей, чистые марлевые салфетки и стопка мягких махровых полотенец. — Что это? — спросил Ки Хун, с удивлением разглядывая "лечебный набор". — Ты будешь смеяться, — Ин Хо поставил поднос на тумбочку и сел рядом, — но я подготовил это ещё ночью. Не мог спать, вот и придумал себе занятие. Думал, что утром тебе может понадобиться... помощь. — Помощь? — С синяками. С болью. — Ин Хо взял тюбик с мазью, повертел в руках. — Я не медик, честно говоря, вообще ничего не понимаю в этом. Но в интернете написано, что эта мазь помогает при сильных ушибах и растяжениях. А ещё я заказал доставку лекарств, но они придут только после обеда. Ки Хун смотрел на него и чувствовал, как внутри разливается тепло. Ин Хо, который провёл бессонную ночь, умудрился не только переживать и корить себя, но и продумать всё до мелочей. Заказать лекарства, подготовить мазь, нарезать фрукты, поджарить тосты. — Ты серьёзно готовил это ночью? — спросил он, всё ещё не веря. — Я не мог спать. — Ин Хо пожал плечами, будто это было само собой разумеющимся. — А бездельничать просто так — не умею. Не привык. Вот и придумал, чем заняться, чтобы не сойти с ума от мыслей. — Ин Хо... — Ложись на живот, — перебил Ин Хо, но мягко, без привычного командного тона. — Я хочу посмотреть, что там с... ну, ты понимаешь. И обработать всё, пока мазь не впиталась. Ки Хун покраснел до корней волос. Даже после всего, что между ними было, даже после вчерашней ночи, когда Ин Хо видел его самым разным — раскрытым, сломленным, кричащим, — просить показать самое интимное место было... смущающе. — Ин Хо, я сам могу... — Можешь, — согласился Ин Хо. — Но я хочу сам. Позволь мне. Пожалуйста. Это «пожалуйста» добило Ки Хуна окончательно. Ин Хо Хван — человек, который никогда ничего не просил, только требовал — сейчас сидел перед ним и просил разрешения позаботиться. Ки Хун кивнул и, превозмогая боль, перевернулся на живот. Уткнулся лицом в подушку, чувствуя, как горит кожа от смущения. Ин Хо осторожно откинул одеяло, обнажая его ягодицы. Воздух коснулся разгорячённой кожи, и Ки Хун вздрогнул. Он зажмурился, ожидая прикосновения, ожидая оценки. — Чёрт, — выдохнул Ин Хо. — Сильно. Очень сильно. — Сильно? — голос Ки Хуна дрогнул. — Кожа воспалена. Есть несколько трещинок, немного крови запеклось... — Пальцы Ин Хо осторожно, почти невесомо коснулись самого чувствительного места. Ки Хун дёрнулся и зашипел. — Прости. Я совсем не сдерживался. Совсем. — Я помню, — прошептал Ки Хун в подушку. — Тебе было больно? — Было. — Ки Хун помолчал. — Но... хорошо. Ин Хо замер на секунду, переваривая. Потом открыл тюбик с мазью, выдавил на пальцы приличное количество прохладного геля. Запахло ментолом и ромашкой — свежо, лекарственно, успокаивающе. — Сейчас будет холодно, — предупредил он. — Потерпи, хорошо? Обещаю, будет легче. Мазь коснулась воспалённой кожи, и Ки Хун вздрогнул всем телом — действительно холодно, даже слишком. Но пальцы Ин Хо были тёплыми, осторожными, они двигались медленно, бережно втирая лекарство в самые повреждённые места. — Больно? — спрашивал Ин Хо то и дело, замирая после каждого вопроса. — Немного, — честно отвечал Ки Хун, чувствуя, как боль потихоньку отступает под действием мази и этих невероятно нежных рук. — Терпи. Это поможет быстрее зажить. Я прочитал в инструкции, что если втирать два раза в день, то через три дня уже можно забыть о боли. Ин Хо работал долго и тщательно. Он обработал каждый участок, каждый синяк, каждую ссадину, каждое место, где кожа была повреждена. Он не торопился, втирал мазь круговыми движениями, иногда останавливаясь, чтобы дать ей впитаться, иногда нанося ещё один слой. — Ты... — начал Ки Хун, но голос сорвался. — Что? — Ты делаешь это так... бережно. А вчера... — Вчера я был зверем. — Ин Хо продолжил втирать мазь, не останавливаясь. — Сегодня я просто человек, который любит тебя и хочет, чтобы тебе не было больно. У Ки Хуна защипало глаза. От нежности, от этих слов, от того, как заботливо двигались руки Ин Хо. Когда мазь наконец впиталась, Ин Хо взял чистое мягкое полотенце, промокнул остатки и осторожно накрыл Ки Хуна одеялом обратно. — Готово, — сказал он, вытирая руки о другое полотенце. — Теперь нужно, чтобы мазь сделала своё дело. Лежи так, не двигайся лишний раз. Я принесу тебе завтрак в постель. — Ин Хо... — Молчи, — Ин Хо наклонился, поцеловал его в висок, долго, нежно, задерживаясь губами на коже. — Дай мне просто... позаботиться. Пожалуйста. *** Ин Хо ушёл на кухню и вернулся через десять минут с новым подносом — теперь на нём была настоящая еда. Яичница с беконом, тосты с маслом и джемом, свежий кофе, апельсиновый сок и тарелка с фруктами, которую он приносил в первый раз. — Ты готовил? — удивился Ки Хун, с трудом садясь и прислоняясь спиной к подушкам. — Я заказывал, — признался Ин Хо, ставя поднос ему на колени. — Но выбирал сам. И тосты поджарил сам. Ки Хун усмехнулся и принялся за еду. Он был голоден, как волк, и только сейчас понял, что не ел со вчерашнего обеда — почти сутки. Яичница исчезла с тарелки за пару минут, тосты последовали за ней, фрукты растворились во рту, не успев толком прожеваться. Ин Хо сидел напротив, пил свой чёрный кофе без сахара и смотрел на него. Просто смотрел, не отрываясь, будто боялся, что Ки Хун исчезнет, если отведёт взгляд. — Что? — спросил Ки Хун с набитым ртом, поймав этот взгляд. — Ничего. — Ин Хо чуть заметно улыбнулся. — Просто рад, что ты здесь. Что ты ешь. Что ты живой. — А где мне ещё быть? — Не знаю. — Ин Хо опустил взгляд в чашку, повертел её в руках. — После всего, что я сделал... ты имел полное право уйти. Собрать вещи и уйти. Я бы не стал тебя держать. Не имел бы права. Ки Хун отложил вилку, вытер рот салфеткой и, превозмогая боль в каждой мышце, сполз с кровати. Ин Хо тут же вскочил, чтобы помочь, но Ки Хун жестом остановил его. Медленно, шаг за шагом, он подошёл к креслу, где сидел Ин Хо, и опустился на пол прямо перед ним. Сел, положил руки ему на колени, заглянул снизу вверх. — Ин Хо, послушай меня внимательно. Я не уйду. Я не хочу уходить. Ты спас меня. Ты — мой дом. Понял? Не эта квартира, не твои деньги, не твоя защита. Ты. Хван Ин Хо. Человек, который спит рядом со мной по ночам. Который готовит мне завтрак. Который ревнует меня к каждому столбу. Который врывается в кофейню и выбивает двери ногами, когда мне грозит опасность. Который мажет меня мазью и просит прощения, хотя не виноват. Ты — мой дом. Ин Хо смотрел на него сверху вниз. В его глазах что-то дрогнуло — та привычная броня, которую он носил годами, дала трещину. — Я люблю тебя, — тихо сказал Ки Хун. — И я знаю, что ты любишь меня. Всё остальное — детали. Синяки заживут, страхи пройдут, но мы останемся. Ты и я. Ин Хо молчал долгую секунду. Потом сполз с кресла на пол, сел рядом, притянул Ки Хуна к себе. — Ты невыносим, — прошептал он куда-то в макушку. — Знаю. — Я тоже тебя люблю. — Знаю. Они сидели на полу в спальне, обнявшись, и за окнами светило солнце. *** Звонок раздался неожиданно, разрывая тишину. Ки Хун вздрогнул всем телом, дёрнулся, дыхание сбилось — но Ин Хо уже держал его за руку, сжимал пальцы, успокаивал. — Это мой телефон, — сказал он, доставая его из кармана домашних брюк. Взглянул на экран. — Джун Хо. Он ответил, слушал молча, только хмурился всё сильнее. Потом коротко сказал: «Хорошо. Я перезвоню» — и отключился. — Что там? — спросил Ки Хун, чувствуя, как внутри зашевелилась тревога. — Джун Хо узнал про вчерашнее. — Ин Хо помолчал, собираясь с мыслями. — Он звонил в участок, узнал, что Сан У в больнице под охраной полиции. Сказал, что если я не расскажу ему всё, он приедет сам и вытрясет из меня правду. Буквально так и сказал — «вытрясет». — Он волнуется. — Знаю. — Ин Хо вздохнул, потёр переносицу. — Я перезвоню ему позже. Сегодня я ни с кем не хочу разговаривать. Только с тобой. Ки Хун сжал его руку. — А что с Сан У? Что с ним будет? — Сидит под арестом в больничной палате. Мои люди уже работают над его делом. — Ин Хо говорил спокойно, буднично, но в голосе чувствовалась сталь. — Хранение и распространение психотропных веществ, попытка изнасилования, незаконное проникновение, организация слежки. Ещё несколько статей добавим по ходу. Ему грозит лет десять, не меньше. А в тюрьме его ждут... особые соседи. Ки Хун молчал, переваривая информацию. Внутри было пусто — ни злости, ни торжества, ни даже облегчения. Только усталость и какое-то странное опустошение. — Ты не рад? — спросил Ин Хо, заметив его реакцию. — Не знаю. — Ки Хун пожал плечами. — Наверное, я просто хочу, чтобы это всё закончилось. Чтобы мы могли жить дальше. Без оглядки на него, без страха, без воспоминаний. Ин Хо притянул его к себе, поцеловал в висок, долго, нежно. — Мы будем жить. Обещаю. Скоро это всё останется позади. *** Вечер прошёл в тишине. Они перебрались в гостиную, устроились на огромном диване. Ин Хо включил какой-то старый фильм — Ки Хун даже не запомнил название, просто смотрел на мелькающие картинки, не вникая в сюжет. Пили чай с печеньем, которое Ин Хо нашёл в глубине кухонного шкафа. Иногда перебрасывались ничего не значащими фразами — о погоде, о фильме, о том, что завтра нужно будет купить продукты. Ин Хо почти не отпускал Ки Хуна. То держал за руку, поглаживая большим пальцем тыльную сторону ладони. То обнимал, прижимая к себе. То просто сидел рядом, касаясь плечом или бедром, — ему нужно было это прикосновение, чтобы убедиться, что Ки Хун здесь, рядом, живой. Когда стемнело, и за окнами зажглись миллионы огней Нью-Йорка, Ки Хун почувствовал, как внутри начинает нарастать тревога. Сначала он не понял, что это. Просто стало трудно дышать. Воздуха не хватало, лёгкие отказывались работать. Потом комната поплыла, звуки стали громче, искажённее, превратились в неразборчивый гул. Перед глазами замелькали тени — он снова был там, в подсобке, перед ним стоял голый Сан У, тянул к нему руки, улыбался своей мерзкой улыбкой... — Нет, — выдохнул он, вцепляясь в подушку. — Нет, нет, нет... — Ки Хун! Голос Ин Хо прорвался сквозь пелену. Сильные руки схватили его за плечи, развернули к себе. Тёмные глаза смотрели прямо в его, не отпуская, удерживая в реальности. — Смотри на меня! — приказал Ин Хо, и в его голосе не было паники, только стальная уверенность и сила. — Смотри мне в глаза. Не отводи взгляд. Дыши. Дыши со мной. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Ки Хун смотрел. В эти тёмные, встревоженные, но такие родные глаза. Дышал. Размеренно, как учил Ин Хо. Вдох — раз, два, три. Выдох — раз, два, три. Вдох — чувствую запах Ин Хо, древесный, тёплый, родной. Выдох — отпускаю страх. Постепенно паника отступала. Тени рассеивались, звуки возвращались в норму. Комната перестала плыть, обрела чёткие очертания. — Что это было? — прошептал он, когда смог говорить. Голос дрожал, руки тряслись. — Паническая атака. — Ин Хо не отпускал его, продолжал гладить по спине, успокаивающе, размеренно. — Твоё тело и мозг пережили огромный стресс. Это нормально. Организм так реагирует на пережитую опасность. — Это было... страшно. — Знаю, малыш. — Ин Хо прижал его к себе, крепко, надёжно. — Но я рядом. Я не отпущу тебя. Никогда. Ки Хун прижался к нему, вцепился в его футболку, как ребёнок, ищущий защиты. Вдохнул знакомый запах. И почувствовал, как отпускает. — Ин Хо... мне страшно. — Я знаю. — Ин Хо поцеловал его в макушку, в висок, в бровь, в закрытое веко. — Но мы справимся. Вместе. Я научусь замечать, когда это начинается. Буду рядом, буду держать тебя. Будем дышать вместе. Всё будет хорошо. — Обещаешь? — Обещаю. Они сидели так долго. Пока не стемнело окончательно. Пока дыхание Ки Хуна не выровнялось. Пока тревога не ушла, сменившись тупой усталостью и странным, щемящим покоем. — Пойдём в спальню, — тихо сказал Ин Хо. — Ты должен поспать. — А если опять? — Я буду рядом. Разбужу, если что. Не отпущу. Ки Хун кивнул и позволил увести себя в спальню. *** В спальне Ин Хо уложил его, укрыл одеялом, сам лёг рядом. Притянул к себе, уткнулся носом в волосы, обнял крепко, но нежно — так, чтобы Ки Хун чувствовал себя в безопасности, но не задыхался. — Спи, — прошептал он. — Я здесь. Никуда не уйду. — Ин Хо, — позвал Ки Хун в темноту. — Ммм? — Спасибо. За сегодня. За то, что не бросил. За то, что держал. За то, что мазал меня мазью. За то, что не дал мне утонуть. Ин Хо промолчал, только крепче прижал к себе. Его рука продолжала гладить спину Ки Хуна — медленно, успокаивающе, гипнотически. — Я люблю тебя, — прошептал Ки Хун, уже проваливаясь в сон. — Я знаю. — Голос Ин Хо был тихим, хриплым, каким-то совсем не его — уставшим, но бесконечно нежным. — Я тоже тебя люблю. Больше жизни. Спи, мой хороший. Ки Хун закрыл глаза. За окнами горел город. Где-то внизу гудели машины, где-то смеялись люди, где-то начиналась ночная жизнь Нью-Йорка. А здесь, в этой спальне на семьдесят четвёртом этаже, было тихо и тепло. Ин Хо долго смотрел на спящего Ки Хуна. На его расслабленное лицо, на разгладившиеся морщинки, на припухшие от слёз глаза. Слушал его ровное дыхание. Чувствовал тепло его тела. Они справились. А впереди была целая жизнь.