Часть 2
18 февраля 2026 г., 21:36
Володя лежал на жестком матрасе, глядя в потолок. Свечи давно погасли, и дом изнутри освещал лишь лунный свет, настойчиво пробивающийся сквозь раскрытые шторки. Наручные часы сообщали, что время давно перевалило за полночь. Кащей ушел пару часов назад, кажется, и, если честно, не очень-то хотелось, чтобы он приходил снова. Вова лежал, подперев голову двумя руками в уличной одежде, и думал.
В основном в голову приходила Наташа. Это третья ночь Вовы здесь. Третья ночь без еды, толком без воды, людей, и…без неё. Он перевернулся набок, съёживаясь в калачик. Слёзы давно высохли, а в груди стало слишком пусто. Боль ушла куда-то на второй план, оставляя место безграничной пустоте, страху и чувству вины. Последнее было особенно явным. Он не находил себе места, осознавая, что из-за него буквально погибла невинная, светлая девушка. Медицинская сестра, что вступалась за малолеток, переживала за каждого бездомного котёнка и никогда не врала. Ну, почти никогда.
Сердце снова знакомо сжало тисками, и Суворов поморщился. Это из-за него погибла Наташа, из-за него у отца проблемы на работе, из-за него девчонка Марата покончила с собой. И это всё не считая убийства Желтого. Ещё и на Кащея чуть не сорвался. А тот приехал ведь, несмотря на всё дерьмо, что с ними было в последнее время. Вова, вообразив себя дохуя умным, решительно попёр Кащея, а что в итоге? В итоге две невинные девчонки отошли в мир иной, в группировке небывалый ранее раздрай, а за старшего теперь кто? Зима, вроде. Вова застонал, обнимая себя руками.
Сон всё никак не шёл. Он, итак, плохо спал в последнее время, а теперь и вовсе в лучшем случае удавалось уснуть часа на три-четыре, так что единственным развлечением в этой глуши было пялиться в потолок и думать, вспоминать. Решив, что мысли о Наташе, тюрьме и семье уже стоят комом в горле, он представил перед собой Кащея. Не этого высокого, побитого мужика с прокуренным голосом и кучей тюремных наколок. Он представил того самого Кащея, с которым они всё детство играли во дворе, а потом тусовались на трубах, на гаражах, пили палёный алкоголь и нашли этот самый дом лесника.
На губах непроизвольно расплылась глупая улыбка.
Коля, поправляя украденную у какой-то базарной бабки занавеску, вдруг спросил:
— Слышал, мне на районе кликуху дали — Кащей. Че думаешь, стрёмно?
Вова прыснул в кулак, натягивая простыню на матрас, дабы скрыть желтое пятно.
— Кащей это как из сказки что ль? Бессмертный?
— Ага. Во, глянь! — Он, наконец, разобрался с занавеской и отодвинулся, демонстрируя Вове работу.
Суворов развернулся и уставился на криво повешенный кусок тряпки. Увидев выражение лица друга, Зарипов махнул рукой, не желая возиться с этим дальше и подойдя ближе, запрыгнул на уже застеленную железную, скрипучую кровать с ногами. Вова присел рядом, касаясь его плечом. Коля не отодвинулся. Напротив, закинул руку на Вову, по-свойски трепля его по светлым волосам. Тот попытался вырваться из хватки друга, но тщетно. Оставалось расслабиться, чувствуя, как руки перебирают локон за локоном, накручивая прядь на шершавые от времени в гараже с отцом пальцы.
— А я бы тебя Адидасом прозвал. Типа ты весь такой крутой, понял?
Вова на такое рассмеялся сильнее, чем на недавно услышанное «Кащей», разворачиваясь в сторону Коли, и заглядывая тому в глаза.
— Адидас? Тупо как-то. Ты, значит, бессмертный, а я как куртка что ли?
— Завали. Будешь Адидасом.
Вова пожал плечами, наконец выкрутившись из цепких рук Кащея, и лёг на кровать, глядя в потолок. Кащей лёг рядом, подперев локтем подбородок и уставился на Адидаса.
— Завтра вернемся?
— Ещё бы.
И они действительно вернулись. И завтра, и послезавтра, и на следующей неделе. Друзья с района в их «место» посвящены не были, а тем, кто нос сувал не в свое дело, этот самый нос Коля предпочитал ломать. Родители вопросы не задавали, всё равно понимали, что Вова не ответит, радовались, что учится на четыре/пять, да семью не позорит. А родителям Кащея, точнее отцу-одиночке, так вообще было до фонаря, лишь бы с машиной по выходным помогал и денег не просил. И с первым и вторым Зарипов справлялся, так что был сам себе предоставлен.
Вова сам не заметил, как уснул с улыбкой на лице впервые за долгое время.
***
Кащей злился. Пиздец как злился на себя, за то, что снова ввязался в проблемы Вовы, мать его, Адидаса, на его брата, что уже успел заебать его вопросами о местонахождении Суворова, да вообще на весь мир. Вернувшись из леса подле Глуховки, он долго сидел в качалке, на пыльном, продавленном диване, и игнорировал вопросы Демида и Синего о том, что он планирует делать дальше, будучи отшитым из Универсама. Сидел понурый, курил сигареты одну за другой. После того, как сопляки из Универсама встали против него, выбрав в качестве лидера импульсивного Адидаса, вместо него — дипломатичного, подвешенного на язык человека с опытом, Кащей пообещал себе, что обязательно воссоздаст новую группировку во главе с самим собой, а рядом с идиотами, ссущимся по Вове Адидасу, рядом срать не сядет. С этой идеей он проходил от силы пару недель, а потом на тебе пожалуйста, получите и распишитесь: Вова нашёл новое приключение на жопу, а Коля тут как тут, готов вписаться за него руками и ногами. Кащей ненавидел себя за слабость, которой смел подчиняться, когда дело касалось старого друга. Он сидел, мусоля третью сигарету за последние минут сорок, дымил куда-то в сторону выхода, и болтал ногой. Мысли вились зигзагообразным лабиринтом, не давая прийти к чему-то единому. Кащей всё думал: могло ли у них с Вовой быть всё иначе? Они ведь были лучшими друзьями, теми, про кого говорят «прошли огонь, воду и медные трубы». А последнее время грызлись как кошка с собакой, и даже не скажешь, что когда-то горой друг за друга были. Кащей ведь его в люди выводил буквально, звание Адидаса закрепилось за Суворовым именно благодаря ему. Весь район знал, что, если с одним что-то случится — другой вступится, несмотря ни на что. А потом Адидас вернулся со службы, да и отшил Кащея, словно выбросив из жизни годы закадычной дружбы. И была ли в итоге дружба эта? Хрен его знает. Так-то их тёрки начались задолго до службы — размышлял Коля, сменив место дислокации с дивана на кресло-качалку напротив. Лет восемнадцать ему было, когда по глупости своровал шапку меховую у тётки на рынке, знал, что та при деньгах. Сорвал с головы и сбежал. А шапка дорогая была, импортная, такие не у каждого второго в городе водились. Быстро виновного нашли, а потом оказалось, что он ещё в нескольких кражах замешан, да еще и в потасовках уличных. Суд вынес приговор: три года лишения свободы в местах не столь отдаленных. Он тогда к Адидасу пришёл лично сообщить, что ищут его, да срок впаяют. Вова расстроен был жутко. Но Кащей заверил, что отсидит как положено, зато на районе будет уважаемый, статья то блатная. Прощались они долго, эмоционально. Кащей как вспомнил — сердце сжалось. — Я в наше место один ходить не буду, Коль, — шептал Вова куда-то в плечо, крепко обнимая друга. — Да брось, дурак, ходи. Кто тебе запрещает? — Не буду. Вместе поедем сразу же, как выйдешь, слышишь? Он кивнул, а затем силой отодвинул от себя Суворова, что знатно вцепился в его черную косуху. — Глупостей не делай, Вовчик. А то ты умеешь, — он улыбнулся, трепля его по волосам, — за районом Сова следить будет. Слушайся его, понял? Вова кивнул, поправляя вязаный свитер. Как и обещал, Кащей вышел спустя ровно три года, даже не уменьшив срок за хорошее поведение. Вышел он мужиком матёрым. В наколках, с пауком на плече, с парочкой шрамов на лице и выбитым зубом. Вернувшись, поднимаясь к своему этажу, соседка Марья Васильевна сочувствующе потрепала его по плечу, протягивая ключи. Выяснилось, что отец помер ещё год назад, а сообщить ему даже никто не попытался. Первым делом после того, как помянул отца стопкой водки, он направился к Суворовым. Надеялся, что Вова дома. Что всё ещё ждёт и помнит. И Вова помнил. Бросился на шею, едва тот появился в дверном проёме. У Кащея аж ноги подкосились от веса висящего на нём Адидаса. — Ну ты здоровым стал, Вова! — процедил он сквозь зубы, обхватывая парня за плечи. — А сам то! С тех пор на районе всё стало по-другому. Сова сообщил, что срочно уезжает в соседний город, мол, родня без него не вывезет, полномочия свои передал Кащею также быстро, как свинтил на первом же поезде. Точнее сказать, вернул. И вот, двадцатилетний Коля вновь стоял «у руля», руководя Универсамовскими малолетками, как в старые добрые. Демид и Синий были рады, казалось, больше всех. За его отсутствие они, будучи суперами, получали за скорлупу только так. А вот Вова радости вовсе не разделял. Не только на районе все вдруг стало иначе. Но и между ними с Кащеем. Когда-то вечно шутящий, простой парниша Коля Зарипов, теперь действительно ощущался никем иным как «Кащеем», и все взрослые дела их группировки теперь казались ещё более сложными, чем пару лет назад. За время его отсидки, Адидас учился, науськивал брата, а в преступность не лез. Теперь же Кащей всё время пытался учить его пацанским понятиям, и разговоры их сводились к тому, кому бы набить лицо и где бы раздобыть побольше бабок. А за пару месяцев до того, как Адидас ушёл служить, они и вовсе поссорились на кулаках. — Не буду я никого на бабки подставлять! Ты себя слышишь вообще, Коль? — Вова размахивал руками, повышая голос. — Ты забываешься, Адидас. Слово старшего тебе ни о чём не говорит? Я нормальную тему тебе предлагаю, чтобы все в плюсе были. Хорош сопли распускать, — Кащей сидел, вальяжно растянувшись в кресле в домике и смолил какую-то самокрутку. — Это ты забываешься, Кащей, — он с особой интонацией выделяет кличку, опускаясь на кресло рядом, — мы вроде за понятия трём, за улицу, а не стремимся за решетку попасть. Ты вышел полгода назад. Забыл, как на нарах каша пахнет? — Слышь, Вовчик, больно язык у тебя длинный стал. За такой базар и по щам получить не мудрено, — Кащей перестал теребить меж пальцев сигару, выпрямляясь в кресле. Вова напрягся, глядя на друга со злобным прищуром. А дальше Вова помнил всё как в тумане. Оба нехило получили по лицу, раскрасив друг друга во все цвета радуги, и оставили на теле парочку гематом. Вова ушёл служить Родине, а Кащей улицей заправлять. С тех пор наедине не оставались. Домик покрылся слоем пыли, как и до них. А напряжение между ними росло с каждой новой встречей. Вот и сейчас, сидя в качалке, Кащей всё не мог понять своих чувств к этому придурку на пару лет младше, что казалось ничего не смыслил в жизни. И может картина прояснилась бы чуть лучше, если бы он позволил себе обнажить воспоминания не только о ссорах, драках и совместном безделье. Но и о тех мальчишках, когда им было по пятнадцать-семнадцать лет, что творили безумные вещи, о которых оба не то, что не говорили, о которых не разрешали вспоминать даже самим себе. Но на то эти воспоминания и безумные, что Коля зажмурился, не давая себе возможности погрязнуть в этом дерьме, и хлопнул себя по коленкам, поднимаясь с места. Обещал ведь Адидасу пожрать привезти.***
Два раза постучав в деревянную дверь, Кащей отступил на шаг, ожидая. А когда дверь отворилась, и он вошёл внутрь, то сразу же протянул Вове, что сейчас словно выглядел еще хуже, чем в прошлый раз, пакет с вещами. Тот сухо поблагодарил его, тут же набрасываясь на пирожки с картошкой и литр кефира. А когда с трапезой, за которой наблюдал удивленный зверским аппетитом Кащей, было покончено, он натянул привезенные шмотки и уселся в кресло, подтягивая колени к груди. — Спасибо ещё раз, — пробубнил Вова, доставая из пачки сигарету и предлагая ещё одну мужчине слева. — Должен будешь, — хмыкает Кащей, а потом добавляет, — шучу. Смеркалось. Коля приехал ближе к вечеру, оставив машину опять же в десяти минутах отсюда. Шел с фонариком, не желая снова напороться на острые ветви деревьев. И теперь он достал этот самый фонарик, и включив, положил на стол так, чтобы помещение хоть немного освещалось, позволяя видеть лица друг друга. Он развернулся на Вову. Всё те же синяки под глазами, впалые скулы. – Опять не спалось? — Не удержался от вопроса Кащей. Вова отрицательно мотнул головой. Снова тяжелая тишина опустилась на их плечи, словно вдавливая в кресла с силой. Каждый думал о своем. Вова о Наташе, представляя её живой, с горящими глазами и улыбкой во все зубы. А Кащей… Кащей думал о детстве. О подростковых годах, когда всё было проще простого. И единственной проблемой было — где взять деньги на семечки в кульке у бабок на рынке. Он закинул ногу на ногу, шумно вздыхая. — Чего вздыхаешь? — Хмуро произносит Вова, пялясь на кривую занавеску. — Да так, думаю, Вовчик. Думаю, какого хрена сюда приперся? — В смысле? — Вова повернул голову в сторону мужчины, бросая вопросительный взгляд. — В прямом. Сидишь, молчишь, как будто я твою девку кокнул. На меня срываешься, как пёс цепной. Не знаю, чего приехал. Думал, может поговорим по-человечески. — А мы не по-человечески говорим? — А ты вообще со мной не разговариваешь, Адидас, — Кащей усмехается, поведя бровью, — ты же в потолок пялишь и молчишь. А если и говоришь, то либо извиняешься, либо мычишь бред какой-то. — Ты не понимаешь, — шепчет Суворов, прикрывая глаза. — Не понимаю? Думаешь, я не понимаю, что девку твою убили, что ищет тебя вся Казань, а родичи места себе не находят. А ты у нас такой весь бедный, несчастный, как всегда. А, Вов? — Я тебя не звал. Ты сам пришёл, — слышно, как голос его дрожит, но на крик переходить не хотелось. — О, понеслось говно по трубам. Кащей же дебил, да, последний? Всю жизнь за тобой бегаю, говно подтираю. Кто за тебя пороги отбивал, когда в ментовку загребали по малолетству, м? Кто тебя из жопы вытаскивал? — Да мы в этой жопе из-за тебя и оказывались, идиот хуев! — Нервы сдали окончательно. Вова перешёл на крик, приподнимаясь в кресле. Сейчас он ощущал себя как облитая керосином спичка. И Кащей был как раз тем самым пламенем, кто способен спалить его до тла. Как будто специально добивался. Кащей тоже подскочил и они оказались напротив друг друга, чуть ли не вжатые грудными клетками. Коля смотри сверху вниз, возвышаясь над Адидасом. Желваки обоих напряглись, а руки сжались в кулаки. Адидас поджал губы, глядя в карие глаза напротив, что сейчас были полны гнева. — Ты меня хоть раз за человека считал? Или я так, шестерка тебе? — Выплёвывает Кащей прямо в лицо, заставляя губы Адидаса раскрыться в удивлении. — Считал. Пока ты всю совесть не пробухал, да вены дерьмом не прожёг, — шепчет Вова, склоня голову вниз. Так, словно сказав это глядя в глаза, он перешёл бы все грани. Но и этого было достаточно, чтобы что-то внутри Коли надломилось окончательно. Он схватил мужчину за грудки, потянув на себя одной рукой, а другую сжал в кулак, намереваясь нанести удар по его самодовольной роже. Но в последнюю секунду передумал. Отпустил, натягивая на лицо невозмутимую ухмылку. — Пойду я. Ты уж как-нибудь сам здесь, — Кащей развел руками, улыбаясь краем губ. А затем он схватил со стола шапку, игнорируя свой фонарик, и сделав прощальный реверанс, удалился из дома, громко хлопнув дверями. — Блять! — Выругался Вова в воздух. Но Кащей этого уже не слышал. Кащей сидел в пустой квартире, прижимаясь лбом к бутылке водки, на кухне, пропахшей насквозь табаком, перегаром и мужскими телами. Одна единственная лампочка над антресолью, не защищенная плафоном, освещала помещение: сидящего на табуретке мужчину в клетчатом свитере и потертых штанах, бутылки из-под алкоголя, пепельницу с кучей бычков, банку с солёностями и горстью жжёных семечек и… и то, к чему Коля обещал больше не притрагиваться. Яд в шприце, который хранил «на черный день». Перед глазами плыло, а грудная клетка вздымалась часто-часто, и Кащей ловил воздух ртом как немая рыба. Сначала было хорошо. Кайф растёкся по венам, гонимый алкоголем сорока градусов и крепкими сигарами. Он пил, принимал, сидя в компании Синего, Демида и еще каких-то мужиков с тюремными наколками в своей хате. А когда отрава ебнула в голову и стало особенно плохо, то наорал на всех, кто действовал на нервы и прогнал к чертям собачьим. Оставаясь торчать дальше в одиночестве. Второй день не слезал с этой гадости, травя не только душу, но и тело. В голову приходил лишь Адидас. Как он там, сидя в лесу, в этой ебучей избушке на курьих ножках? — Да пошёл ты, — усмехнулся своим же мыслям Кащей, убирая бутылку от лица, — пошёл ты, Вовчик. Кащей говорил в пустоту. Как безумец смеялся и еле ворочал пьяным языком всякие глупости, и все они сводились к одному: «Да идите ты к черту, Адидас!». Приходил Синий, пытался привести в чувства, за что получил по шапке. Та же участь ждала и Марата, что пытался разузнать у него, где всё-таки Вова и что ему делать. Кащей пробубнил что-то бессвязное, из чего Суворов понял лишь «еще раз сунешься — убью» и захлопнул дверь перед носом мальчишки. А когда ещё одна стопка сорокоградусной водки обожгла горло, Коля вырубился прямо за столом, больно ударясь о дерево.***
Вова ходил из угла в угол и не находил себе места, то и дело поглаживая усы. Его руки слегка потрясывались, а глаза бегали по территории домика, словно пытались ухватиться за какую-то деталь, но тщетно. Третий день, как никто не появлялся. С одной стороны хорошо: Кащей не сдал его местонахождение никому, ни ментам, ни Марату, а значит тюрьма пока не главная его проблема, но с другой стороны плохо, ведь пирожки, баранки и бутылки с водой закончились, а значит придётся искать какой-то способ раздобыть провизию. Выбраться в село? Машина наверняка стоит по-прежнему припаркованная меж веток и сугробов, можно попробовать завести и смотаться до Глуховки, авось ориентировки местные жители не видели, ну или не узнают. Покоя не давал их последний диалог с Кащеем. Нелепая ссора, как обычно с пустого места, всё крутилась в голове Вовы, даже уступая место думам о Наташе и прочем дерьме. Сердце ноет, подсказывая, что что-то не так. Кащей не гордый. Не обидчивый. Всегда приходил, даже когда до крови цапались. Адидас быстро сложил два плюс два, помня запои друга, и решил, что ему нужно как-нибудь разузнать всё ли в порядке. Единственным, хоть и абсолютно глупым вариантом было набрать Марату. По памяти Вовы ближайшая телефонная будка находилась на вокзале, в паре километров от деревни. Оставалось молиться, что его никто не узнает, как минимум, как максимум — что трубку возьмёт именно Марат. В любом случае дальше сидеть в одиночку, без еды, воды, и плана на будущие действия смысла нет. А Кащей, хоть и мудло последнее, всё-таки прав был. Снова впрягся, когда никто не стал и не мог. Разузнает, где он, извинится, а там подумают, что дальше делать. С этими мыслями Вова и вышел из домика, застёгивая куртку на ходу. Машина действительно стояла в нужном месте. Адидас улыбнулся краем губ, когда старушка завелась и плавно тронулась. Бросая мелочь в автомат, он три раза перекрестился, и набрал домашний номер. Долгие, мучительные гудки. А затем тишина, и тихое, неуверенное: «Алло?» — Ало, Марат, это я, слышно? Не перебивай сейчас. Кащей где? — Вова облегченно выдохнул, услышав голос родного брата. «Слава богу», пронеслось в мыслях, и он слегка расправил плечи, наматывая провод на палец. — Ты охренел?! Тебя ищут! Вова, ты где?! — Марат восклицал так громко, что пришлось шикнуть в трубку. — Я спросил: Кащей где? — Более строго повторил Вова, отчеканивая каждое слово. Он развернулся так, чтобы ни один прохожий не разглядел лица, вжимая голову в плечи. — Да в качалке вроде… бухает третий день. Я заходил вчера к нему на хату, чуть по шее не получил. Вов, ты где? Что происходит? — Никому ни слова об этом разговоре, понял? Иди в качалку, если он в отключке — рядом сиди, никуда не уходи. Я скоро буду. — Вов! Но трубка уже была сброшена. Все риски, касаемые того, что в любой момент Вова может быть пойманным, он прекрасно понимал. И взвесил всё несколько раз перед тем, как снова сесть за руль угнанной тачки. Конечная цель была четкой и ясной: качалка, где предположительно все еще гасится синькой и чернухой грёбанный Кащей. Кащей в сказке, может, и бессмертный, вот только слабое место у него все же было — иголка. Так и у Коли Зарипова слабым местом была наркота. Поломать его могла мгновенно и уйдет на тот свет бывший главарь группировки тихо и скоропостижно. Так что Вова мчал, вписываясь в повороты, громко матерясь, когда приходилось соблюдать скоростной предел. Машину Суворов бросил в нескольких районах от нужного места. До качалки шёл пешком. Плутал дворами и домами, дабы не наткнуться на знакомые лица и прятал нос в воротнике куртки. А когда дошёл, несколько раз осмотрелся по сторонам с той же целью, и вошёл внутрь. В нос тут же ударил запах пота, пыли и перегара. Он громко кашлянул, оповещая возможно присутствующих о своем приходе. К его удаче, из дверного проёма, ведущего в комнатушку с диваном и столиком, выскочил Марат. Он удивленно уставился на брата, стоявшего в паре метров от него, и хотел было что-то сказать в качестве приветствия, но Вова опередил его: — Кащей там? — Он мотнул головой в сторону комнаты, игнорируя тот факт, что стоило бы поздороваться с братом, который ждал и переживал за него. То ли до сих пор сидел червячок внутри от того, что брат перед всем случившемся его нахер послал, сказав имя его забыть, то ли просто не за то сейчас сердце болело, но в объятия к Маратику прыгать желания не было. Марат недовольно свёл брови к переносице, но затем ровно выдохнул и утвердительно кивнул. Адидас отодвинул парнишку плечом, давая понять, что стоит отойти, и шмыгнул в нужную комнату. Перед глазами Вовы нарисовалась картина маслом: Кащей, пластом лежащий на диване, горы пустых пивных бутылок и шприцы с одному Богу известно каким содержимым. Точнее, с каким содержимом в прошлом. Сейчас то они были пустые. Сам Коля лежит ни рыба ни мясо, весь бледный, то ли спит, то ли просто так хуёвит, что не слышит происходящего вокруг. Воздух стоит спертый, тяжелый. Вова потирает глаза, а затем прикрывает рот рукой, судорожно соображая, что стоит предпринять. Марат, заглядывая из-за плеча подал голос: — Он так не один день уже. Я думал, может скорую… — Выйди, — отрезал Вова, не глядя в сторону брата. Взгляд его был прикован к Кащею и его бледным губам. — Вова… — Выйди, я сказал. И смотри, чтоб не зашел никто. Марат, боясь попасть под горячую руку и в без того напряженной ситуации, послушался и вышел, прикрывая за собой дверь. Убедившись, что их никто не видит, Вова сел рядом с мужчиной, прощупывая у того пульс. Живой. Из груди Адидаса вырвался тяжелый вздох. Опухшее, небритое лицо Коли с синим оттенком, заставило Адидаса отчаянно застонать, запуская руки в свои волосы. «Блять, ну какого ж хрена?!» эхом отдавало в мозг, погоняя мыслями «А если, и он сейчас откинется, это я еще грех на душу возьму? Хрена с два». — Кащей! Слышь, очнись давай. Эй! — Понимания, что мужчина не реагирует даже на громкий голос, Адидас берётся за его плечи, слегка потряхивая. Реакция наступила не сразу. Но спустя пару таких трясок, Коля, конец, промычал что-то невнятное, недовольно хмурясь, все еще лежа с закрытыми глазами. У Вовы внутри как камень с души свалился, когда он понял, что тот не просто жив, но и в состоянии даже отмахнуться от его рук. Но сразу после чувства облегчения, наступила злость. — Колян, очухайся, сука! Слышишь меня? Зарипов! Теперь в ход пошли рукоприкладства. Вова ударил мужчину по лицу, вызывая новую волну недовольства. Хлёсткая пощечина заставила Кащея открыть глаза, а неслабый удар в нос, вмиг повлекший за собой струйку крови и хриплое «Какого хрена?!» — принять на диване сидячее положение. Кащей прокряхтел, мутным взглядом таращась на Вову. А когда, наконец, сфокусировался на фигуре рядом, то потёр глаза руками и потянулся за сигаретой, лежащей на столе. За что мигом получил удар по рукам. — Ты че, совсем охренел? — Вырвалось у Кащея, но видя злобный взгляд Вовы, он вжался в постель, все еще чувствуя боль от ударов, и замолчал. Адидас крикнул Марату войти, и тот зашёл, обведя Кащея удивленным взглядом. Кащей не смотрел в сторону парня, устремив глаза в пол. И без того было стыдно. Суворов старший попросил принести воды, и когда брат удалился выполнять его просьбу, то заговорил снова: — Ты из-за той херни надрался? Кащей хмыкнул, и противная улыбка скривила его губы. — Слишком много чести, Вовчик. Надрался потому что захотел. А тебе че, жить надоело? Че приперся то сюда? — Не видел меня никто. Проверять тебя пришел. Как видишь, не зря. На этом моменте вернулся Марат, протягивая граненный стакан с прохладной водой Кащею. Тот выдул воду, не проронив «спасибо» и вытер рот рукавом куртки. Вову кивнул Марату, мол, «Давай, свали». Но он не ушел, нервно теребя пальцами застежку синей куртки. — Вов, там это… менты короче по району ходят. Валить тебе надо. У Вовы внутри всё перевернулось кульбитом и грохнулось куда-то в пятки. Он покрылся испариной, переводя тревожный взгляд на всё ещё слабо соображающего Кащея. — Марат, значит слушай меня внимательно, — он заглянул в глаза брата, и дождавшись, пока увидит в них четкое понимание, продолжил, — следи чтобы этот еблан в себя пришёл. День, может два. Ты меня не видел, понятия не имеешь, где я. Никому чтоб, понял? Ни пацанам, ни Диляре, ни-ко-му. Понял? — Понял. Вов, а если… — Марат бросил взгляд на Кащея, что снова завалился на диван с ногами. — Если что — я сам найдусь. Как этот в себя придет — пусть возвращается. Знает куда. Давай, не подведи. И…это, ты прости меня, ладно? Марат кивнул, поджав губы. И Вова ушёл, искренне надеясь, что поступает правильно. Дорога до леса при Глуховке ощущалась особенно мучительно. Мысль о том, что он хотя бы прихватил с собой булки с повидлом и пачку сока немного грела душу, но недостаточно даже для слабой улыбки. Машина, слава Богу, найдена никем не была, так что сейчас всё еще служила способом передвижения и не подводила. Вновь оставив её там, где и пару дней назад, Вова двинулся в сторону дома с пакетом в одной руке.
