Империо. Пытка любовью. (Новая версия)

***

— Где Сириус?! — голос Гарри сорвался на крик. Боль и ярость клокотали в нём, отражаясь эхом от каменных стен Отдела Пророчеств. Юный герой прижимал стеклянный шар к груди так, словно тот был последним, что у него осталось — костяшки его пальцев побелели, отчего тонкие стенки пророчества жалобно зазвенели от напряжения. — Дай его сюда, Поттер. — Люциус Малфой двигался медленно, плавно, как змея по нагретому камню, сокращая расстояние между собой и мальчишкой. В его голосе не было и тени эмоций — только ледяная, давящая уверенность хозяина положения. Полы его мантии бесшумно скользили по мраморному полу, не производя ни единого звука. — Я хочу знать, где Сириус! Он же у вас! — Гарри не отступал, но в его требовании сквозила отчаянная мольба. Гермиона видела, как дрожит его палочка — мелко, едва заметно, но достаточно, чтобы понять: друг находится на грани истерики. Сама же гриффиндорка держала своё магическое оружие наготове, лихорадочно просчитывая возможные варианты дальнейшего развития событий. Кончики пальцев онемели от напряжения, древко казалось скользким от выступившей испарины. Её взгляд метался между Гарри, маскированными Пожирателями и дверью, ведущей к спасению. «Это ловушка. С самого начала ею была.». Мысль пульсировала где-то на подкорке, заглушая даже гул собственной крови в ушах. «Но как они нас нашли? Как прошли сквозь барьеры Министерства?» Рациональный ум гриффиндорки отказывался принимать поражение, ища логическое объяснение там, где его не было. — Где же мой Сириус!.. — раздался вдруг мелодичный, вкрадчивый голос совсем рядом. Он не принадлежал никому из Пожирателей, стоявших напротив. Звук шёл откуда-то слева, дразнящий и глумливый, и от него по коже побежали мурашки — будто провели куском льда вдоль позвоночника. — Скажи, где же он, маленький храбрый Поттер? — Голос передразнивал, растягивая слова, смакуя чужую боль, словно дорогое вино. — Тебе не кажется вся эта история до абсурдности глупой? — интонация сменилась на ленивое, почти скучающее любопытство, пока вдруг неизвестная не подошла слишком близко к Грейнджер, чтобы прошептать. — А что думаешь ты на это счёт, моя маленькая грязнокровка? Гермиона не успела даже моргнуть. Мир схлопнулся. Мощный, невидимый кнут магии захлестнул её тело — она физически ощутила, как нечто невесомое, но неумолимое обвивается вокруг талии, сдавливает грудную клетку, лишая воздуха. Её оторвало от мраморного пола и швырнуло в бешеный водоворот. Время потеряло свою линейность. Секунды спрессовались в бессвязный калейдоскоп образов: искажённое лицо Гарри, кричащего имя крёстного; зелёные всполохи «Авады», рассекающие воздух с противным шипением; смех сбежавшей Пожирательницы, похожий на звон разбитого хрусталя; и вдруг — ледяной, парализующий ужас от вида падающего сквозь ткань реальности тела Сириуса Блэка, за которым последовал душераздирающий крик Поттера, отозвавшийся болью где-то в самой глубине сознания, там, где живут самые страшные детские кошмары. А затем — тишина. Звенящая, абсолютная, давящая на барабанные перепонки и за ней — полная неподвижность. Гермиона лежала на спине, прижатая к земле невероятной, всепоглощающей силой. Она не могла пошевелить ни рукой, ни ногой, ни даже пальцем — веки и те словно налились свинцом. Паника холодной иглой впилась в позвоночник, растеклась по венам ледяной отравой. Взгляд был устремлён в бесконечную голубизну неба, по которому лениво плыли белые, пушистые облака. Они казались до неприличия мирными, насмешливо контрастируя с тем хаосом, из которого её только что вырвали. Где-то над ухом стрекотал кузнечик — такой обыденный, живой звук, от которого хотелось разрыдаться. — Честно говоря, я не любительница общаться с людьми, используя столь незаурядные методы, — раздался рядом равнодушный, чуть усталый женский голос. — Это невероятно энергозатратно. Но выбора не было. Это единственное верное решение из всех, что приходили мне на ум. В голосе слышалась такая вековая усталость, что Гермиона на мгновение забыла о страхе. «Она… лежит рядом со мной?» — удивилась Гермиона. Мысль о том, чтобы повернуть голову, разбилась о стену чужой воли, сковывающей тело. — Получается… я сплю? — выдохнула девушка, и собственный голос показался ей чужим, приглушённым, словно бы он доносился со дна глубокого колодца. Удивление от того, что она вообще способна была говорить на миг перекрыло страх. — Можно сказать и так. Но не совсем, — в голосе незнакомки послышалась усмешка, и Гермиона, к своему ужасу, почувствовала, как по лицу разливается предательский румянец. — Твоё сознание сейчас вне тела. Ты в месте, которое магглы называют астралом, эфиром. А я… буду твоим проводником в этом неизведанном мире. Ненадолго. Ведь мне просто жизненно необходимо с тобой поговорить. «Кто эта женщина?». - пронеслось в сознании Грейнджер. Но ее вынудили отвлечься, когда пространство само по себе вдруг начало преображаться: появились звуки, блики, ощущение мягкости травы... Но что самое удивительное - терпкий аромат чёрной смородины, смешанный с воском старых свечей и дымным, успокаивающим сандалом, что сразу же одурманили собой юную волшебницу. Запах был настолько реальным, настолько осязаемым, что Гермиона почти почувствовала его на языке — горьковато-сладкий, пряный, чужой. — Твоя магия сильна, — задумчиво произнесла незнакомка. — Особенно, учитывая твоё происхождение. Не каждый чистокровный может похвастаться таким потенциалом. — Гермиона ощутила, как по её руке скользнуло нечто, похожее на прикосновение — легкое, почти невесомое, но заставившее каждый волосок на коже встать дыбом. — Но я здесь не для того, чтобы расшаркиваться в поклонах и комплиментах, — тон собеседницы стал жёстче. — Ты вновь ускользаешь из-под моего контроля. Меня тревожит, что ты — такая же пешка в безумной шахматной партии двух стариков, как и я когда-то. И знаешь, — голос неожиданно потеплел, — ты мне всегда за нравилась. Как бы эти... Умники не пытались завлечь тебя в свои «войнушки», твоя отвага, не заражённая стадным чувством твоих так называемых друзей, всегда вытаскивала тебя из разных передряг. Хоть мне до сих пор искренне жаль наблюдать, как эти двое предателей крови используют твой гениальный ум ради собственных амбиций, я всё же вновь положусь на твою благорассудность. Гермиона нахмурилась, насколько это было возможно в её парализованном состоянии. «Предатели крови»? О ком вела свою речь таинственная незнакомка? О Дамблдоре? О Гарри? Мысли путались, цеплялись друг за друга, как испуганные птицы в клетке. Она почувствовала, как над ними начинает завывать ветер. Шквалистый, холодный, он пригибал траву к земле, и небо стремительно затягивало свинцовыми тучами. Реакция на её эмоции? Или на перемену настроения странной собседницы? — Не хочу задеть твою гриффиндорскую «жилу», ведь для них, дураков, единство - святое, — женщина вновь усмехнулась, но без злости, скорее, с грустью. — Но Шляпа видела в тебе ум и хитрость. Слизерин. Или, на худой конец, Когтевран. Там действительно было твоё место. Однако в игру вмешались те, кому война была нужнее твоего счастья. — Ветер перешел в настоящий шторм, голос незнакомки звучал всё тише, заглушаемый рёвом стихии. — Но я не из их числа. Я не позволю никому играть твоей жизнью. Я помогу тебе изменить законы этого мира. Выйти победителем из любого расклада. Просто позволь мне... — Кто вы?! Что вам нужно?! — Гермиона рванула на ноги, как только ощутила, что оковы спали. Она вскочила, дико озираясь, жадно хватая ртом воздух, который вдруг стал разреженным, как в высокогорье. Но рядом никого не было. Только разноцветный луг стремительно тающий и переходящий в серую пелену. Его краски текли, смешивались, превращаясь в грязную акварель, пока над головой гриффиндорки, подобный раскатам грома, прозвучал удаляющийся голос: — В следующий раз объясню подробнее. А пока — прости меня за всё, мой храбрый маленький львёнок. Считай, что я получила, что хотела. Мир сжался в тугую пружину и с силой распрямился, вышвыривая Гермиону обратно. *** Гермиона резко села в кровати, хватая ртом воздух, словно вынырнув из-под толщи ледяной воды. Лёгкие девушки горели, по спине стекал липкий, холодный пот, пропитывая ночную рубашку насквозь. Комната плыла перед глазами, не желая обретать чёткость — предметы двоились, тени казались живыми. «Слишком реалистичный сон», — пульсировало в висках глухой болью. — «До ужаса правдоподобный». Соседняя кровать была пуста: одеяло небрежно скомкано, на подушке еще оставалась вмятина от головы Джинни. Солнце пробивалось сквозь пыльные занавески, и лучи, преломляясь в стекляшках и ракушках на подоконнике, рассыпали по комнате разноцветных зайчиков. Они плясали на стенах, на полу, на дрожащих руках Грейнджер — насмешливые, беззаботные, чужие. — Я в "Ракушке“… — выдохнула девушка, узнавая дом Билла и Флёр. Реальность возвращалась медленно, цепляясь за знакомые детали: вот трещина на потолке, похожая на карту незнакомого континента; вот стоптанный коврик у кровати; вот забытая Джинни мантия, небрежно брошенная на спинку стула. — Гарри? Рон? Голос тонул в тишине старого коттеджа, впитывался в стены, покрытые выцветшими обоями. Ответа не было. Решив, что паника — худший помощник, Гермиона заставила себя встать. Ноги подкашивались, ватные, непослушные, словно бы не принадлежавшие ей. Девушка добрела до ванной, хватаясь за стены, считая шаги, чтобы не сорваться в истерику. Горячая вода, поддавшись простому заклинанию, обрушилась на спутанные волосы, обжигая кожу головы и пробиваясь сквозь пелену наваждения. Пар заполнил маленькое помещение, застилая зеркало, делая мир размытым и безопасным. Гермиона закрыла глаза, позволяя острым струям смыть остатки липкого страха. Капли барабанили по кафелю, смешивались с тихим всхлипом, который она не смогла сдержать. «Приснится же такое…» — успокаивала она себя. — «Война, поиски крестражей, смерть Дамблдора… это так выматывает. Вот мозг и рисует странные картинки». — Поскорее бы это закончилось, — прошептала она, и эхо в пустой ванной комнате сделало её голос жалким и одиноким. Она знала, что нужна своим друзьям. Но слова ночной гостьи засели занозой — глубоко, под кожу, куда не добраться ни магией, ни рассудком. «Это не твоя война, не твой выбор». И где-то в самой глубине души, там, где жила та самая хитрая, расчётливая девочка, которую сумела разглядеть Распределяющая Шляпа, Гермиона понимала: это правда. Она не выбирала быть героиней. Она просто хотела защитить друзей. Но какой ценой? Ценой памяти родителей, которые сейчас где-то в Австралии даже не знают, что у них была дочь? Ценой собственной жизни, зажатой в тисках чужого пророчества, как бабочка между страниц старой книги? Она провела рукой по запотевшему зеркалу. На неё смотрела девушка с огромными глазами, в которых застыл вопрос. Ответа на которой просто-напросто не было. Просушив волосы невербальной магией и оставив попытки их пригладить — непослушные кудри всё равно торчали в разные стороны, создавая ореол вокруг бледного лица, — она вышла в коридор и начала спускаться по скрипучей лестнице. Каждая ступенька издавала свой особенный звук: жалобный, протяжный, будто бы сетуя на саою старость. — В чём-то та незнакомка права… — пробормотала девушка себе под нос. — В чем права, 'ермиона? Гриффиндорка тут же замерла на полушаге, резко обернувшись. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. Прямо за её спиной, на верхней ступеньке, стояла Флёр. Утренний свет был подобен сиящему нимбу, расцветшему прямо над серебристыми волосами вейлы, делая её похожей на прекрасное, но опасное видение — эльфийскую королеву из старых легенд, что заманивает путников в гиблые топи. — Это всего лишь ты... — выдохнула Гермиона, прижимая руку к бешено колотящемуся сердцу. Под ладонью оно билось часто-часто, как пойманная птица. — Ты меня очень сильно напугала. Где ты только научилась так незаметно подкрадываться? — Прости, — улыбнулась француженка, но в её глазах мелькнуло что-то странное, изучающее, будто она видела Гермиону насквозь, читала все её страхи, как открытую книгу. — Я не хотела тебя пугать. Ты была так глубоко в своих мыслях, что не слышала, как я шла за тобой от самой ванной. — Это звучит так, будто ты следила за мной, — Гермиона облокотилась о перила, с прищуром глядя на собеседницу. Дерево под пальцами было холодным, шершавым, настоящим — единственная реальная точка опоры в этом разговоре. Что-то в этой ситуации казалось неправильным, сюрреалистичным. — Что-то случилось? Ты хотела поговорить? Флёр лишь повела плечом — жест получился слишком плавным, почти неестественным — и легкой, скользящей походкой начала спускаться вниз, жестом приглашая Гермиону следовать за ней. — Я вижу, как много свалилось на тебя за последнее время, — слова француженки прозвучали неожиданно серьёзно, без обычной певучей мягкости. В них появилась сталь, холодная и острая. Гермиона сглотнула, чувствуя, как пересохло в горле. — Страх смерти - тяжёлая ноша. Столько обязательств, ответственности, это вечное «никого не подвести». Ради чего? — Делакур остановилась на половине лестницы и обернулась. В её взгляде не было привычного тепла — только ледяное, спокойное знание. — Я не понимаю, что ты получишь от победы над Тёмным Лордом, Гермиона. Лавры героя всё равно ведь достанутся Поттеру. Поэтому... — девушка хищео улыбнулась. — Я вижу лишь то, что ты можешь потерять из-за своей слепой преданности. Гриффиндорка молчала, оглушённая не столько словами, сколько той безоговорочной уверенностью, с которой они были произнесены. Воздух вокруг словно сгустился, стал вязким, как патока. Флёр продолжила, разведя руки в стороны, словно актриса на сцене: — Выбор стороны… Тебе даже не дали возможности его обдумать, правда? — Она усмехнулась, и от этой усмешки повеяло могильным холодом - Гермиона физически ощутила, как температура упала на несколько градусов. — Никому из нас не дали. Мы все — заложники. Пешки в чужой игре. Марионетки, которые даже не видят нитей. Воздух вокруг, казалось, ощутимо похолодел - по спине пробежал сквозняк, хотя все окна в доие были закрыты. Гермиона поёжилась, плотнее запахивая халат, но не могла отвести взгляд от глаз Флёр. На миг ей почудилось, что радужка француженки потемнела, став цвета обсидиана — глубокого, бездонного, поглощающего свет. «Мне просто мерещится», — успокаивала себя Гермиона, но сердце упрямо ухнуло в пятки. — Сила не в деньгах и не в количестве солдат, — продолжала Флёр, уже отвернувшись и глядя куда-то вниз, в холл. Её голос звучал глухо, словно издалека или сквозь толщу воды. — Понятия добра и зла - лишь декорации. Все смотрят на сцену, на актёров. Но кто там, за кулисами? Кто диктует артистам слова? Кто дёргает за нужные ниточки? — она подняла руку и пошевелила пальцами, и Гермионе на миг показалось, что она действительно видит тонкие, серебристые нити, сбегающие от запястья подруги куда-то вверх, в темноту. — Сколько труда вложено в эту постановку, сколько ума… И главное: какое оружие используют «серые кардиналы», чтобы сюжет повернулся в нужное им русло, м? Повисла звенящая тишина. Гермиона не находила слов — они застревали в горле колючим комом. Флёр вдруг тряхнула головой, и её величественная поступь вновь стала лёгкой, почти воздушной. Она продолжила спускаться вниз, оставляя Гермиону одну на лестнице, в окружении гнетущих вопросов, нависших над ней невидимыми призраками. «Что это было?!» — мысли путались, натыкались друг на друга, как слепые котята. Ночной кошмар, а теперь и это… Флёр, говорящая загадками, с чужими глазами, с незнакомыми нотами в голосе. Это не могло быть совпадением. Кто-то определенно пытался достучаться до неё, используя самые разные образы. И этот кто-то обладал пугающей силой, раз сумел подобраться так близко, пройдя сквозь все защитные барьеры и чары Фиделиус, сквозь здравый смысл и дежурных авроров, приставленных к коттеджу от самого Министерства... — Привет, 'ермиона! — раздался вдруг звонкий, солнечный голос сверху, разрушая тишину, как камень разбивает зеркальную гладь пруда. Гермиона резко обернулась, едва не потеряв равновесие. На верхней площадке лестницы, откуда только что спустилась «Флёр», стояла… настоящая француженка. Она улыбалась своей обычной, ослепительной улыбкой, щурилась от солнца, падающего из окна, и теребила в руках полотенце. — Надеюсь, ты выспалась? Мне сегодня снились кошмары, — беззаботно сообщила она, начиная спускаться. Её шаги были слышны — лёгкий стук каблуков по дереву, живой, настоящий. А тот жуткий двойник уже исчез за поворотом внизу, оставив после себя лишь холодок на коже и запах — тот самый, из сна: чёрная смородина, воск, сандал. Гермиона втянула воздух, пытаясь поймать его снова, но запах растаял, растворился в утренней свежести. Когда настоящая Флёр поравнялась с оцепеневшей Гермионой и коснулась её руки, девушка вздрогнула — прикосновение обожгло теплом, таким контрастным по сравнению с ледяной пустотой только что ушедшей гостьи. — Пойдём, — с легким акцентом позвала француженка, вглядываясь в её лицо с неподдельным беспокойством. — Ты такая бледная! Словно призрака увидела. — Она сочувственно покачала головой, и её серебристые волосы качнулись, поймав солнечный луч. — Неужели снова бессонница? Гермиона судорожно вздохнула, пытаясь унять дрожь. Она посмотрела на теплую, живую руку Флёр, сжимающую её ладонь — тонкие пальцы, безупречный маникюр, кольцо с сапфиром, подаренное Биллом, — и перевела взгляд на лестничный пролет, где только что скрылась та, другая. Там было пусто. Только игра света и тени на старых ступенях. — Ты даже не представляешь, Флёр, — выдохнула она, чувствуя, как реальность медленно, но верно ускользает из-под ног, превращаясь в зыбучий песок. — Насколько сильно я от всего устала. *** За стенами коттеджа продолжалось смертельное противостояние: кровавые битвы приносили огромные потери с обеих сторон, и каждый новый день встречал рассвет над телами павших. Лавандовый дым заклинаний рассеивался над руинами домов, где ещё вчера мирно завтракали семьи, не зная, что этот завтрак станет последним. Газеты — особенно «Ежедневный пророк» — пестрели заголовками, в которых критиковалось каждое действие Ордена Феникса, и эти статьи жалили больнее проклятий, вселяя в уставшие разумы мелкие зёрна сомнений. Гермиона ловила себя на том, что боится открывать свежий номер — вдруг сегодня напишут, что они всё делают не так, что их жертвы напрасны, что они сами — чудовища, развязавшие эту бойню? Мир за стенами Ракушки превратился в огромный, кровоточащий организм, и сквозь защитные чары доносился его предсмертный хрип — глухой, надсадный, не прекращающийся ни на минуту. Ей казалось, что мир сошёл с ума, да и она сама догорала последней спичкой в промозглом ноябре вместе с ним: ни разработка детального плана проникновения в Банк Гринготтс, ни вынужденные часы относительного спокойствия не давали той уверенности, которая питала её силы в самом начале этой дурацкой войны. Теперь каждое утро начиналось с мысли: «А имеет ли это всё смысл?» — и эта мысль висела в воздухе тяжёлым балластом, не давая вздохнуть полной грудью. Девушка больше не могла различить, где прячется «справедливость», а где реальность расщепляется на осколки, в которых невозможно узнать собственное отражение. В погоне за «правильными» идеалами и чьей-то утерянной мечтой, Гермиона замечала, с какой скоростью стирается грань между её собственными мыслями и теми, что навязывали ей «лидеры» этой бессмысленной борьбы. Иногда ей казалось, что Дамблдор смотрит на неё с портрета в Хогвартсе и улыбается — довольно, сыто, словно она оправдала его ожидания. Словно она была не студенткой, а фигурой на доске, которую передвинули в нужный квадрат, даже не спросив, хочет ли она вступать в эту игру... После того случая с Флёр прошло почти пять дней — пять бесконечных ночей, за которые Гермиона не сомкнула глаз больше чем на пару часов. Она так и не смогла собраться с духом и предупредить ребят о том, что их убежище больше не безопасно. Враг оказался гораздо более изворотливым, чем она могла предположить — бестелесным, умеющим просачиваться сквозь любые барьеры