Империо. Пытка любовью. (Новая версия)

Находиться в просторном кабинете, утопающем в полумраке, под пристальным взглядом красных глаз, было для Беллатрикс сродни пытке. Каждая секунда здесь вытягивала силы, заставляя кожу покрываться ледяным потом, который она отчаянно пыталась скрыть под слоем самоуверенности и фанатичной преданности. Воздух казался спёртым, хотя окна были распахнуты настежь — или это просто лёгкие отказывались работать, когда Лорд смотрел вот так. В упор. Не мигая. Она держалась. Упрямо вскинув подбородок, встречала этот взгляд, не позволяя себе отвести глаза — ни на секунду, ни на долю мгновения. Потому что стоило ей моргнуть — и он увидел бы правду. Всю. До дна. Тёплая ладонь осторожно накрыла её руку, пальцы переплелись с её собственными, и Беллатрикс дёрнулась, едва не отдёргивая конечность. Сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в горле. — Мой Лорд, я… — Хотела не дать Поттеру уйти, я видел. — Голос Волан-де-Морта не терпел возражений, хотя внешне он казался почти спокойным. Красные глаза сузились, впиваясь в неё, как раскалённые иглы. — Но где ты была до того, как в зале началась суматоха? Беллатрикс глубоко вздохнула, позволяя себе на долю секунды сжать пальцы сестры в ответ. Нарцисса стояла рядом — каменная, непроницаемая, идеальная статуя. Её присутствие придавало сил. — Я уже докладывала вам, мой Повелитель, — голос Беллатрикс звучал ровно, хотя внутри всё сжималось. — Проверяла третью пленницу. Ту, которую сразу отправили в темницу. Фенрир доложил, что девчонка была без сознания, но я хотела убедиться лично. Она гордо вскинула подбородок ещё выше, глядя в красные глаза с вызовом, который мог стоить ей жизни. Но отступать было некуда. Волан-де-Морт медленно кивнул, и этот кивок показался Беллатрикс почти одобрительным. Почти. — Нарцисса. — Он перевёл взгляд на младшую сестру, и та тотчас отпустила руку Беллатрикс, делая шаг вперёд. — Ты лично осматривала подземелья после случившегося. Грязнокровки там не оказалось, насколько я понимаю? — Скажу больше, Милорд. — Голос Нарциссы зазвенел сталью — холодной, отточенной, безупречной. — Мною был обнаружен тайный проход, ведущий за пределы поместья. По всей видимости, девчонку обыскали недостаточно тщательно. Она сумела обезвредить охранника и скрыться в неизвестном направлении. Она сразу же замолчала, и в этой паузе чувствовалась актриса, отточенная годами светских приёмов и опасных разговоров. — Если позволите мне высказать предположение, Милорд, я продолжу. Волан-де-Морт удовлетворённо кивнул, и в этом жесте читалось не столько разрешение, сколько требование. — Скорее всего, магглорождённая успела подать знак своим союзникам о существовании катакомб, — продолжила Нарцисса, и каждое её слово ложилось в тишину кабинета, как камень в воду — тяжело, весомо, необратимо. — Поэтому я более чем уверена: они покинули Мэнор все вместе. Поттер, Уизли и грязнокровка. Иного объяснения их исчезновению я не вижу. Беллатрикс позволила себе едва заметный выдох. Совсем лёгкий, почти незаметный. «Получилось… Господи, получилось!» Но расслабляться было рано. Волан-де-Морт приложил длинный, неестественно искривлённый палец к подбородку, и в этом жесте вдруг проступило что-то почти человеческое — задумчивость, сомнение, вопрос. Он резко повернулся к третьему участнику разговора, стоящему чуть позади двух сестёр. — Норд. Что в итоге случилось в подземельях? Беллатрикс обернулась, проследив за взглядом Лорда. Оборотень, которого все звали просто Рейган — Норд Рейган, — прислонился плечом к стене с таким видом, будто происходящее наскучило ему до зубовного скрежета. На лице — ни тени эмоций, только скука и лёгкое презрение ко всему, что не касалось его лично. Татуировки, покрывающие шею и уходящие под воротник мантии, казались в полумраке живыми — они шевелились, когда мужчина поводил плечами. Он развёл руки в стороны — медленно, лениво, словно делал одолжение фактом ответа. — Я оставил Винса Доила одного, — голос Норда действительно походил на раскаты грома — низкий, вибрирующий, от него, казалось, дрожали стёкла в окнах. Беллатрикс в который раз поймала себя на мысли, что удивляется, как у получеловека не вздымается грудная клетка при таком голосе. — Услышал шум наверху, решил проверить. Видимо, парнишка нарушил запрет и вошёл в камеру. Там его и поджидала наша маленькая гостья. Он усмехнулся — коротко, безрадостно. — Вернувшись, я нашёл его в бессознательном состоянии. Множественные глубокие ранения. Память стёрта напрочь. — Норд пожал плечами, показывая всю безнадёжность ситуации. — Так что, Милорд, навряд ли нам когда-нибудь удастся узнать детали. Доилу теперь лишь прямая дорога в Мунго, и то — в палату для необратимых. Беллатрикс заставила своё лицо оставаться непроницаемым, но внутри всё ликовало. Сердце колотилось где-то в висках, разнося по венам волны чистой, неразбавленной радости. «Они справились. Мои дорогие… они смогли!» Она мысленно поблагодарила всех, кого только могла вспомнить, и постаралась унять пульс, возводя ментальные блоки. Это было сложно — рядом с Лордом любая эмоция читалась, как открытая книга, если не защищаться. Но она защищалась. Всю жизнь защищалась. Научилась у лучших. Волан-де-Морт откинулся на спинку массивного кресла, отдалённо напоминающего трон. Красные глаза сощурились, и вдруг на тонких, почти прозрачных губах заиграла улыбка. — Мне даже нравится, что эти дети способны дать отпор. — Голос его звучал почти мечтательно. — Хитрость, умение, дерзость… Превосходно. Он рассмеялся — тихо, зловеще, и от этого звука у Беллатрикс мурашки побежали по коже. Не от страха — от предвкушения. Она знала этот смех. Он означал, что игра продолжается. — Кому было бы интересно расправиться с врагами легко? — Лорд покачал головой, и в этом жесте вдруг проступило что-то театральное, почти актёрское. — Скука, мои дорогие. Скука — вот главный враг великого волшебника. А эти дети… они дарят нам развлечение. Они дарят нам смысл. Он медленно поднялся, и Беллатрикс в который раз поразилась тому, как сильно изменился её Повелитель. Тонкий, как скелет, почти бесплотный — тёмная магия не щадила никого. Она брала плату за каждую крупицу силы, и этой разменной монетой было человеческое обличье. «Но сила… — подумала Беллатрикс, глядя, как Лорд направляется к двери. — Сила остаётся. И этого никто не отнимет». — Можете быть свободны, друзья. — Он обернулся в дверях, и красные глаза на мгновение остановились на Беллатрикс. — Вы славно потрудились. Заслужили отдых перед следующей атакой. Тёмная ведьма стояла спиной к удаляющемуся Властелину, но всем телом чувствовала его взгляд — цепкий, безумный, прожигающий. — Хорошего вечера, — дверь за Волан-де-Мортом закрылась с тихим, почти неслышным щелчком. Тишина повисла в кабинете, тяжёлая, как могильная плита. А потом все трое выдохнули — одновременно, словно по команде. — Пожалуй… — Голос Нарциссы прозвучал удивительно буднично после всего пережитого. Она повернулась к сестре, и в её глазах цвета балтийской воды плясали чёртики. — Нам стоит переместиться в более укромное место. Обсудить происходящее, так сказать, в неформальной обстановке. — Она перевела взгляд на оборотня. — Как вы смотрите на это, мистер Рейган? Норд коротко кивнул — ровно настолько, чтобы не сочли за невежливость, но не больше. Он распахнул дверь, жестом пропуская дам вперёд. — Есть у меня одно заведение на примете, — произнесла Беллатрикс, выходя в коридор. Губы её растянулись в улыбке, которую она даже не пыталась скрыть. Внутри всё пело, ликовало, рвалось наружу. Она справилась. Они справились. И теперь игра начиналась по-настоящему.

***

Винки, как и обещала, постаралась сделать аппарацию максимально комфортной — насколько это вообще было возможно для существа, чья магия создана для служения, а не для деликатных перемещений израненных девушек. Гермиона чувствовала, как эльфийка обволакивает её своей странной, древней магией, смягчая рывок пространства, пытаясь сделать переход почти незаметным. Это было похоже на погружение в тёплую воду — на краткий миг показалось, что всё будет хорошо. А потом реальность ударила наотмашь. Организм, измотанный до предела последними событиями, отказался подчиняться законам вежливости. Тошнота подступила к горлу внезапно, горячей, обжигающей волной. Мир качнулся, поплыл, размазался в серую кашу. Гермиона едва успела схватиться за перила лестницы, ведущей к дому Андромеды Тонкс, чтобы не рухнуть прямо на землю. Пальцы вцепились в холодное дерево с такой силой, что, кажется, занозы впились под кожу, но боль эта была спасительной — она возвращала в реальность, не давала провалиться в спасительную темноту. Вдох. Выдох. Ещё один. — Юной мисс плохо? — Винки заметалась вокруг, дёргая Гермиону за рукав мантии. В огромных, навыкате, глазах эльфийки плескалась настоящая паника — та, что бывает только у существ, для которых провал задания равен смерти. — Винки сделала что-то не так? Винки старалась! Винки очень-очень старалась! Хозяйка будет недовольна, если Винки не справилась! Хозяйка будет ругать Винки! — Нет-нет, — Гермиона замотала головой и тут же пожалела об этом — мир снова качнулся, норовя выскользнуть из-под ног. Она попыталась изобразить улыбку, но вышло жалкое подобие — кривое, болезненное, скорее похожее на гримасу. — Это не ты. Это я… У меня всегда так. Реакция на аппарацию. Пройдёт. Она сделала несколько глубоких вдохов, считая про себя: раз — вдох, два — выдох, три — снова вдох. Метод, который всегда помогал на экзаменах, в стрессовых ситуациях, в моменты, когда мир рушился. Сейчас он казался единственным якорем в штормовом море паники. Воздух здесь пах иначе. Совсем не такой, какой был в Мэноре. Гермиона втянула его полной грудью, позволяя лёгким наполниться этим новым, чистым ароматом. Пахло свободой — странное, почти забытое ощущение. Сыростью близкой реки, тиной и рыбой. Ночной прохладой, в которой уже угадывалось приближение рассвета — где-то далеко небо начинало светлеть, наливаться персиковым оттенком. Пахло жизнью. «Я жива, — подумала Гермиона, и мысль эта показалась такой хрупкой, что она боялась спугнуть её. — Я правда выбралась». Воспоминания последних часов накатывали обрывками: холод камня под щекой, чей-то голос, тихо напевающий в темноте, прикосновение тёплых рук, запах смородины и сандала. А потом — рывок, бег, и вот она здесь, стоит на пороге дома женщины, которую видела лишь мельком на фотографиях и пару раз на колдографиях в «Пророке». — Тебе, наверное, нужно возвращаться? — спросила Гермиона, когда пульс немного выровнялся. — Беллатрикс будет волноваться. Она произнесла это имя и сама удивилась тому, как естественно оно прозвучало. Беллатрикс. Та, кого ещё неделю назад она считала воплощением зла. Та, чьи руки держали её в темноте подземелья. Та, чей шёпот обещал защиту. Винки отрицательно замотала головой с такой силой, что уши громко хлопнули по щекам — звук прозвучал в предрассветной тишине неожиданно громко. — Хозяйка приставила Винки к юной мисс. — Эльфийка выпрямилась, и в этом маленьком существе вдруг проступила удивительная гордость, почти величие. — Если Винки понадобится госпоже — госпожа призовёт. У них с Винки особая связь. Госпожа всегда может позвать, и Винки всегда придёт. — Она подняла на Гермиону глаза, полные преданности. — А пока Винки должна быть с юной мисс. Хозяйка так велела. Винки будет защищать юную мисс. Винки будет делать всё, что скажет юная мисс. Винки… Она не договорила — решительно подошла к двери и принялась колотить в неё с такой силой, что, казалось, сейчас разнесёт всё крыльцо вместе с фундаментом. Кулачки эльфийки, маленькие, но крепкие, барабанили по дереву с настойчивостью дятла. — И Винки должна быть рядом, когда юная мисс будет говорить с госпожой Андромедой! — прокричала она между ударами. — Тоже хозяйка велела! Очень строго велела! Гермиона кивнула, но тут же поморщилась — голова снова прострелила острой, пронзительной болью, словно раскалённая спица вошла в висок и провернулась там пару раз. Перед глазами заплясали цветные пятна, яркие вспышки, от которых хотелось зажмуриться и не размыкать веки никогда. «Что за черт?» — подумала она, сгибаясь пополам и хватаясь за перила обеими руками. — «Что со мной происходит? Это просто истощение? Или… или она что-то сделала со мной в подземелье? Нет. Не может быть. Она обещала. Она сказала, что не причинит вреда. Но почему тогда так болит голова? Откуда эти вспышки?» Мысли путались, натыкались друг на друга, как слепые котята. Гермиона попыталась сосредоточиться на дыхании, но боль была слишком сильной. Дверь распахнулась внезапно, рывком, и Гермиона едва не врезалась лицом в косяк — только чудом успела отшатнуться в последний момент. — Кто бы там ни был, знайте, я вооружена и очень… — голос Андромеды звенел сталью, но на полуслове оборвался, словно его отрезали ножом. Палочка в её руке дрогнула, опускаясь. Глаза, такие же, как у Беллатрикс, но лишённые и тен безумия, расширились до невозможного. — Гермиона?! Она перевела взгляд на маленькую фигурку у ног девушки, и палочка выпала из ослабевших пальцев — глухо стукнулась о деревянное крыльцо, отскочила в темноту. — И… Винки?! Эльфийка бросилась в ноги Андромеде с такой скоростью, что та едва устояла на месте — пришлось схватиться за дверной косяк, чтобы не упасть. Маленькое создание вцепилось в мантию женщины мёртвой хваткой, прижимаясь изо всех сил, и разрыдалось — громко, навзрыд, всем телом сотрясаясь в истерике, захлёбываясь слезами и словами. — Госпожа! Госпожа Энди! — кричала Винки, и голос её разрывал предрассветную тишину. — Как долго Винки вас не видела! Винки так скучала! Винки каждую ночь вспоминала, как госпожа Энди гладила Винки по голове! Как госпожа Энди разрешала Винки спать на своей кровати, когда госпоже Энди было страшно! Как госпожа Энди кормила Винки печеньем, когда никто не видел! Винки думала, что никогда больше не увидит госпожу Энди! Никогда-никогда! Андромеда застыла на мгновение — статуя, изваяние, замершее в предрассветных сумерках. А потом рухнула на колени прямо на холодное, мокрое от росы крыльцо, обхватывая эльфийку руками и прижимая к себе так крепко, словно боялась, что та растворится в воздухе. — Винки… — шептала она, и в этом шёпоте слышалось столько боли, сколько Гермиона не слышала за всю войну. — Винки, девочка моя… Прости меня. Прости, что оставила тебя там. Прости, что не забрала. Прости… Они сидели так — две фигуры в предрассветной тишине, обнявшись и плача, и слёзы их смешивались на щеках, падали на холодное дерево крыльца. А Гермиона смотрела на них и чувствовала себя неловкой, чужой, лишней. Словно подглядывала в замочную скважину за чем-то очень личным, очень сокровенным, к чему не имела никакого права прикасаться. «У них своя история, — подумала она, отводя взгляд и начиная рассматривать звёзды на бледнеющем небе. — Своя боль. Своя любовь. А я здесь — чужая. Что я вообще здесь делаю? Почему Беллатрикс отправила меня именно сюда? Что связывает этих двух женщин?» Звон в ушах немного утих, головная боль отступила до тупого, ноющего фона, и Гермиона смогла наконец распрямиться. Она перевела взгляд на дом — неказистый, старый, но ухоженный. Спиннерс-Энд. Место, где жила семья Северуса Снейпа. Место, которое стало убежищем для женщины, посмевшей бросить вызов своей семье ради любви. «Смелость, — подумала Гермиона. — Для этого нужна смелость. Такая же, какая нужна, чтобы вытаскивать из Мэнора пленницу своего Лорда и отправлять её к сестре, которую не видела много-много лет». Наконец Андромеда поднялась, помогая встать Винки. Лицо её было мокрым от слёз, но глаза уже обрели ту самую сталь, что делала сестёр Блэк такими опасными. Она вытерла слёзы тыльной стороной ладони — жест простой, человеческий, от которого вдруг стало тепло. — Заходите. Быстро. — Голос её звучал хрипло, с непривычки, но в нём уже просыпалась хозяйка дома, женщина, привыкшая принимать решения и отвечать за последствия. — Нас не должны видеть. Она отступила вглубь прихожей, пропуская гостью и эльфийку внутрь. Дверь захлопнулась за ними с тяжёлым, глухим стуком, отрезая внешний мир с его опасностями. Гермиона перешагнула порог и вдруг поняла: обратной дороги нет. Она сделала свой выбор. И теперь оставалось только идти вперёд — туда, куда вела её женщина с глазами цвета грозового неба и запахом чёрной смородины.

***

Небо над Спиннерс-Энд начинало медленно, почти неохотно окрашиваться в предрассветные тона. Сначала горизонт налился бледно-розовым, потом алым, затем — глубоким малиновым, словно кто-то невидимый разливал по краю неба густой, тягучий сироп. Звёзды гасли одна за другой, уступая место новому дню, который обещал быть тяжёлым — Гермиона чувствовала это каждой клеточкой измученного тела. В доме Тонкс зажглись огни. Сначала на кухне — тёплый жёлтый свет растёкся по запотевшему окну, потом в ванной, потом снова на кухне, где уже вовсю хлопотала Андромеда. Гермиона стояла под тугими струями горячей воды, позволяя ей смывать с себя не только грязь подземелий, но и липкий, въедливый страх последних часов. Вода обжигала кожу, оставляя на ней красные пятна, но девушка не уменьшала напор — ей нужно было чувствовать хоть что-то, кроме внутреннего онемения. Мысли путались, цеплялись друг за друга, как испуганные птицы в клетке: Беллатрикс, Винки, побег, таинственное послание, Андромеда, снова Беллатрикс. «Что я здесь делаю? — вновь спросила она себя, глядя, как вода закручивается в водоворот у слива. — Почему я доверилась женщине, которую весь магический мир считает исчадием ада?» Ответа не было. Был только запах смородины, который, казалось, въелся в кожу, и странное, пугающее тепло в груди, когда она вспоминала прикосновения в темноте. На кухне уже закипал чайник — старенький, алюминиевый, со следами многолетней эксплуатации. Пар вырывался из носика, и в этом явлении Гермионе чудились лица, голоса, тени прошлого. Андромеда суетилась у шкафа, подбирая одежду для гостьи — что-то простое, домашнее, чтобы согреться и прийти в себя. Когда Гермиона наконец вышла из душа, замотанная в огромный махровый халат, силы оставили её окончательно. Ноги подкашивались, руки дрожали, в глазах темнело от каждого резкого движения. Она опустилась на стул напротив Андромеды и поняла, что не может вымолвить ни слова. Тишина повисла в воздухе тяжёлым, почти осязаемым грузом. Андромеда молча разлила чай по кружкам — себе, Гермионе, и крошечную чашечку Винки, которая сидела на низенькой скамеечке и смотрела на хозяйку дома с таким обожанием, отчего у девушки щемило сердце. — Как я погляжу, дела совсем плохи, — нарушила тишину Андромеда, и голос её прозвучал глухо, с непривычной хрипотцой. — Раз Беллатрикс решила вспомнить обо мне спустя столько лет презрения. Она перевела взгляд с Гермионы на Винки, и в этом взгляде читалась такая сложная гамма чувств, что гриффиндорка на мгновение забыла о собственной боли. Грусть, надежда, страх, недоверие и — где-то глубоко, на самом дне — отчаянная, почти детская радость от того, что сестра подала весть. — Винки не знает всех подробностей, госпожа, — эльфийка выпрямилась на скамеечке, стараясь говорить как можно более внушительно. — Но Винки может с точностью заверить: хозяйка передала с юной мисс послание. Личное. Только для госпожи Андромеды. Она многозначительно посмотрела на Гермиону, и та вздрогнула, выныривая из оцепенения. — Да, точно… — голос сорвался, пришлось откашляться. — Андромеда, не могли бы вы... подсказать, где моя одежда? Мне нужно кое-что передать. Тонкс улыбнулась — тепло, почти по-матерински, и от этой улыбки у Гермионы защипало в глазах. — Зови меня Энди, Гермиона. Мы не на приёме у министра, и я тебе не профессор, — она кивнула в сторону коридора. — Твои вещи на комоде. Я не успела их почистить, прости. Сил уже не было. Да и решила, что ты захочешь сделать это сама. Гермиона кивнула и, заставляя непослушные ноги двигаться, отправилась за мантией. Вернулась через минуту, неся в руках небольшой свёрток и волшебную палочку. Положила всё это перед Андромедой и замерла в ожидании. Тишина стала ещё гуще. Андромеда смотрела на вещи сестры так, словно это были не просто предметы, а куски её собственной души, вырванные много лет назад и теперь неожиданно возвращённые. Палочка Беллатрикс лежала на столе, тускло поблёскивая в свете кухонной лампы, и в этом свечении чудилось что-то зловещее и одновременно родное. — Прежде чем я изучу то, что вы мне принесли… — голос Андромеды дрогнул, и она сжала руки в кулаки, пытаясь унять дрожь. — Ответь мне честно, Гермиона. Только честно. — Она подняла глаза, и в них плескалась такая боль, что у гриффиндорки перехватило дыхание. — Моя сестра заставила тебя примкнуть к ней? Пытала? Принуждала? Или ты пришла сюда добровольно? Гермиона сглотнула. Комок в горле вырос до размеров кулака, мешая дышать, говорить, думать. Она перевела взгляд на палочку Беллатрикс, на свёрток, на Винки, которая смотрела на неё с мольбой во взгляде. «Как объяснить то, что не поддаётся логике? — пронеслось в голове. — Как рассказать о снах, о видениях, о прикосновениях, от которых по коже бегут мурашки? Как признаться, что я доверилась той, кого должна ненавидеть?» — Я… — начала она и осеклась. Чайник закипел, засвистел, и Андромеда, слава богу, отвлеклась — сняла его с плиты, разлила кипяток по кружкам. Руки её тряслись так сильно, что вода проливалась мимо, оставляя на столе мокрые разводы. — Просто скажи мне, — произнесла она, не глядя на Гермиону. Голос звучал глухо, надтреснуто. — Откуда ты вообще знаешь Беллу? И что вас связывает? Гермиона сделала глоток обжигающего чая, позволяя боли привести мысли в порядок. Язык обожгло, но это было даже приятно — хоть какое-то чувство, кроме внутреннего холода. — На самом деле… — она запнулась, чувствуя, как абсурдно это прозвучит. — На самом деле меня с ней ничего не связывает. Абсолютно ничего. Она подняла глаза на Андромеду и продолжила, заставляя голос звучать ровно, хотя внутри всё дрожало: — Я узнала, что со мной общалась твоя сестра, только после того, как сбежала из подземелий Малфой-мэнора. До этого мы… встречались. В моих снах. — Во снах? — Андромеда нахмурилась, и в глазах её мелькнуло недоверие. — В видениях, — поправилась Гермиона. — Я не знаю, как это ещё назвать. Она приходила ко мне. Говорила. Касалась. — Щёки предательски вспыхнули, и она отвела взгляд. — Потом приняла облик Флёр — жены Билла Уизли. Говорила со мной от её лица. А сегодня… сегодня она вытащила меня из камеры. Рисковала собой. Своим положением. Своей жизнью. Андромеда слушала не перебивая. Лицо её оставалось непроницаемым, но пальцы, сжимающие кружку, побелели от напряжения. — И вот я здесь, — закончила Гермиона. — Перед тобой. Живая. Только благодаря ей. Повисла долгая, тягучая пауза. Андромеда перевела взгляд на Винки. — Я правильно понимаю, — спросила она тихо, — Беллатрикс и тебя не слишком посвящала в свои планы? Винки заёрзала на скамеечке, перебирая пальцами край наволочки. — Винки знает, что юная мисс очень важна для хозяйки, — сказала она, и Андромеда бросила на Гермиону быстрый, ничего не выражающий взгляд. — Очень-очень важна. Важнее, чем кто-либо. Винки должна беречь юную мисс. Это теперь главная задача Винки. Она помолчала, а затем продолжила, тщательно выговаривая каждое слово, словно заучивала их наизусть: — Но Винки должна передать госпоже Энди то, что велела сказать хозяйка. Слово в слово. Хозяйка сказала: «Змея, загнанная в угол; пауки, дремлющие над самым камином, и наглая мышь, что в полудреме наблюдает за ними. Кроту не выбраться из завала». Андромеда побелела. Мгновенно, как полотно. Кружка выскользнула из ослабевших пальцев и разбилась о пол с оглушительным звоном. Осколки брызнули в разные стороны, горячий чай залил половицы, но женщина не обратила на это внимания. Она вскочила, опрокинув стул, и выбежала из кухни с такой скоростью, что Гермиона даже не успела открыть рот. — Что это значит? — спросила гриффиндорка у Винки, прислушиваясь к шуму из соседней комнаты. Там что-то падало, двигалось, скрипело — Андромеда явно рылась в каких-то ящиках, шкафах, тайниках. Винки посмотрела на неё с уважением и тенью гордости. — Это тайный шифр, юная мисс. Три сестры придумали его, когда были совсем маленькими. Чтобы передавать вести без посредников. — Она понизила голос до шёпота. — Никто, кроме них, не знает, как это расшифровывать. Даже Винки не знает. Даже мужья не знают. Только они. Три сестры Блэк. Через несколько минут Андромеда вернулась, неся пергамент, перо и чернила. Лицо её было бледным, как мел, но руки уже не дрожали — они двигались быстро, уверенно, профессионально. — Повтори, — приказала она Винки, усаживаясь за стол. — Медленно. По словам. С паузами. Винки повторила. Андромеда записывала, что-то подсчитывала, ставила пометки на полях, зачёркивала, писала снова. Глаза её бегали по строкам, губы беззвучно шевелились. Гермиона молча наблюдала за этим таинством, чувствуя себя лишней на чужом празднике жизни. Головная боль снова дала о себе знать — тупая, пульсирующая, она разгоралась где-то в затылке, напоминая, что организм на пределе. Наконец Андромеда отложила перо и уставилась на готовый лист. Долго, очень долго. Так долго, что Гермиона начала волноваться. — Здесь всё зависит от количества букв и действующих лиц, — тихо пояснила Андромеда, заметив недоумение девушки. Голос её звучал глухо, механически. — Предлоги мы обычно не считали. Но если слово не вмещалось, они шли в ход. Иногда заменяли целые фразы. Это как… как ребус, который знаешь с детства. — И что там? — осторожно спросила Гермиона, отодвигая пустую кружку. — Если это личное — я пойму. Мне не обязательно знать. Андромеда подняла на неё глаза. В них плескалось что-то такое, от чего у Гермионы мурашки побежали по спине. — Нет, — сказала она тихо. — Ты имеешь право знать. Это касается и тебя. Она взяла в руки палочку сестры, потом свёрток, словно взвешивая их. И начала читать: — «Меня подставил Лорд». Голос её дрогнул, но она продолжила, вглядываясь в пергамент: — «Прошу, сестрёнка, нам нужна подмога. Я умоляю тебя связаться с Нарциссой на днях. Прошу, поторопись. И подготовь Гермиону.» Тишина рухнула на кухню, как тяжёлая плита. Гермиона смотрела на Андромеду, женщина — на неё, и только разбитая кружка на полу напоминала о том, что мир не остановился. Где-то за окном запела первая утренняя птица, но звук этот казался нереальным, приходящим из другой вселенной. — Подставил? — переспросила Гермиона, когда к ней вернулся дар речи. — Что значит «подставил»? И… подготовить? К чему? Андромеда покачала головой, и в этом жесте было столько боли, сколько Гермиона не видела за всю войну. — Не знаю, — прошептала она. — Но узнаю. Обязательно. Она сжала палочку сестры в руке, и та вдруг засветилась слабым голубым светом — отозвалась, признала. — Белла что-то задумала, — сказала Андромеда, глядя на светящуюся палочку. — Что-то очень опасное. И ты, Гермиона, в этом замешана. За окном окончательно рассвело. Новый день вступал в свои права, не спрашивая разрешения.

***

Беллатрикс с важным видом, достойным королевы, входящей в тронный зал, переступила порог заведения под названием «Уголёк» — типичного маггловского паба, каких в этом районе были десятки. Внутри пахло жареным мясом, дешёвым пивом и потом — тем самым букетом ароматов, от которого у Нарциссы, судя по её лицу, начало подкатывать к горлу. Старшая сестра чувствовала это внутреннее сопротивление кожей. Цисси буквально источала протест каждой клеточкой своего аристократического тела. И Беллатрикс её понимала. Заставить Нарциссу Малфой, урождённую Блэк, надеть «обычную» одежду и войти в маггловский кабак было сродни святотатству. Но выбора не было. Здесь, среди шума, грязных столов и равнодушных ко всему людей, можно было говорить свободно. Ни лишних глаз, ни лишних ушей. — Ты меня убиваешь, — прошипела Нарцисса, когда они пробирались между столиками к дальнему углу. — Режешь без ножа. Медленно и мучительно. — Цисси, дорогая, твоя драма только что побила рекорды всех театров Лондона, — отозвалась Беллатрикс, не оборачиваясь. — Потерпи. Ради великой цели. Норд, шагающий следом, чувствовал себя в этой обстановке на удивление органично. Чёрная кожаная куртка, потёртые джинсы, массивные ботинки — он словно всю жизнь только так и одевался. Лицо его, обычно каменное и непроницаемое, сейчас казалось мягче, расслабленнее. Он даже улыбался — редко, но вполне искренне, отчего обе ведьмы бросали на него удивлённые взгляды. — Что? — спросил он, заметив это. — Я вырос в таких местах. Это почти как домой вернуться. Нарцисса поджала губы и ничего не ответила. Её зелёное платье — единственное, на что она согласилась из предложенного гардероба — смотрелось здесь так же органично, как лебедь в курятнике. Беллатрикс выбрала строгий чёрный костюм с белоснежной блузой и тонким галстуком — в этом наряде она выглядела не то адвокатом, не то гангстером из старых фильмов. Что, в общем-то, было недалеко от истины. — И давно ты увлекаешься такими злачными местами? — не унималась Нарцисса, когда они наконец разместились за столиком в самом дальнем углу. Обшарпанный диван противно скрипнул под ней, и женщина поморщилась так, словно села на что-то непристойное. — Отец и мать, наверное, уже сотню раз перевернулись в гробу. Это просто уму непостижимо, Белла. Друэлла и Сигнус… — Мы пришли сюда не для того, чтобы обсуждать реакцию наших покойных родителей на мои гастрономические предпочтения, — жёстко оборвала её Беллатрикс, изучая меню. Обычная ламинированная бумажка с картинками, от которых у любой уважающей себя ведьмы случился бы культурный шок. — Наша задача — обсудить некоторые нюансы дальнейших действий и закрыть кое-какие мои личные гештальты. — Она подняла руку: — Официант! Через мгновение возле столика материализовался щуплый паренёк в форме, которая болталась на нём, как на вешалке. Бейдж на груди гласил: «Сэм». Парню было лет семнадцать, не больше, и смотрел он на посетителей с таким испугом, словно ожидал, что его сейчас съедят. — Я даже не успела ничего присмотреть! — возмутилась Нарцисса, но Беллатрикс проигнорировала её, сосредоточившись на меню. — Милый, — обратилась она к официанту тоном, не терпящим возражений, — будь так добр, принеси нам сочный ростбиф на троих, парочку бургеров и содовую. — И бокал вина, — вмешался Норд, поднимая руку. — Вместо содовой. И ещё салат «Цезарь». Обе ведьмы уставились на него с неподдельным изумлением. Норд заказал салат. В магловском пабе. Это было… неожиданно. — А меня вообще забыли спросить! — взвилась Нарцисса, скрещивая руки на груди. — Что за названия такие, Белла?! Сначала ты ведёшь себя странно, заставляешь нас одеваться как простолюдинов, тащишь в какой-то грязный магловский район, заказываешь эти бу… бу… — Она запнулась, пытаясь выговорить незнакомое слово. — Бургеры! Это вообще съедобно? Беллатрикс и Норд переглянулись и расхохотались. Громко, искренне, на весь зал. Несколько посетителей обернулись, но, не найдя ничего интересного, вернулись к своим кружкам. — Поверьте, мадам Малфой, — протянул Норд, всё ещё улыбаясь, — яд они туда точно не добавят. — Он сделал паузу и добавил с хитрой усмешкой: — Правда, пару лишних килограммов с такой пищи набрать можно запросто. — Не драматизируй, Рейган, — Беллатрикс вытирала выступившие от смеха слёзы, наблюдая за выражением лица сестры, которое становилось всё более брезгливым. — Ты сейчас и впрямь напугаешь Цисси. Она же решит, что от одного вида бургера у неё вырастет второй подбородок. Нарцисса хватала ртом воздух, пытаясь сформулировать достойный ответ, но так и не смогла. В итоге она просто отвернулась к окну, демонстрируя всем видом глубочайшее оскорбление. Когда официант принёс заказ, Нарцисса едва не лишилась чувств. Бургеры оказались размером с её голову, ростбиф истекал соком, лишь только «Цезарь» Норда выглядел на удивление прилично. Беллатрикс с наслаждением впилась зубами в своё «чудовищное» блюдо, Норд последовал её примеру, и только младшая сестра сидела с каменным лицом, демонстративно не притрагиваясь к еде. — Цисси, ешь, — с набитым ртом проговорила Беллатрикс. — Это вкусно. — Я лучше умру, — отчеканила та. — Ну, смерть от голода — тоже вариант, — философски заметил Норд, за что получил уничтожающий взгляд голубых глаз. Когда первый голод был утолён, а уровень возмущения Нарциссы снизился до приемлемого, Беллатрикс решила, что пора переходить к делу. — Итак, — она промокнула губы салфеткой и отодвинула тарелку, — как вам удалось так дружно и правдоподобно соврать? При том, что вы явно не сговаривались? Нарцисса, всё ещё не притронувшаяся к еде, буравила сестру взглядом, в котором смешивались обида, любопытство и что-то похожее на гордость. Норд сделал глоток вина и пожал плечами: — Я догадывался, что за девчонку вы печётесь неспроста, мадам Блэк. — Голос его звучал тихо, но твёрдо. — Слишком уж вы… нервничали. Для человека, который должен был радоваться пленению Поттера. А истерика Доила сыграла нам на руку. Когда миссис Малфой начала говорить, я просто… поддержал. Подстроился. Выдал желаемое за действительное. Нарцисса кивнула, и в этом движении чувствовалась непростая внутренняя борьба. — Я на самом деле спустилась в подземелья, — призналась она, и голос её дрогнул. — Разминулась с тобой, Белла. Хотела проверить, всё ли в порядке. И увидела… достаточно. — Она помолчала. — Мне стоило догадаться раньше. О твоей двойной игре. Но я поняла всё только после того, как Винки заговорила об Андромеде. Беллатрикс молчала, позволяя сестре выговориться. — Твой спектакль в зале был гениален, — продолжила Нарцисса. — Сыграно виртуозно. Но я не понимаю главного: почему именно эта магглорождённая? Что в ней такого, что заставило тебя… измениться? Беллатрикс отвела взгляд. Она не могла рассказать всей правды — не здесь, не сейчас. История с путешествиями во времени, с встречами во снах, с обещаниями, данными задолго до рождения Гермионы, — это было слишком сложно, слишком невероятно. Но и молчать совсем было нельзя. Эти люди рисковали ради неё. Они имели право знать хотя бы часть правды. — Мы познакомились с Грейнджер сразу после того, как я сбежала из Азкабана, — начала она, тщательно подбирая слова. — Поддерживали связь. И сошлись во мнении, что строй, который предлагают обе стороны, нам не подходит. Ни та, ни другая. — Она подняла глаза на сестру. — Мы решили, что в наших силах изменить ход истории. Поэтому я её и спасла. Нарцисса сощурилась. Она явно чувствовала, что сестра недосказывает, но промолчала. Норд же коротко кивнул, принимая информацию без лишних вопросов. — Впрочем, я полностью согласен с вами, мадам Блэк, — сказал он, сцепляя пальцы в замок и отставляя пустой бокал. — Тем более что вы услышали меня ещё в подземельях. Он помолчал, собираясь с мыслями, а затем заговорил — впервые так откровенно: — Моя дочь учится в Хогвартсе. Анабель. На курс младше Гермионы, на Когтевране. — Он усмехнулся, и в этой усмешке было столько боли, что у Беллатрикс защемило сердце. — Она поддерживает Орден. Всей душой. А её отец… воюет по ту сторону баррикад. Тишина повисла за столиком тяжёлым покрывалом. — Я вступил в отряд Фенрира после обращения, — продолжил Норд, глядя куда-то в сторону. — Только ради неё. Чтобы защищать из тени. Даже ценой своей жизни. Беллатрикс смотрела на него и чувствовала, как в груди разгорается уважение. Этот человек, оборотень, которого все считали чудовищем, оказался способен на такую жертву, о которой многие «герои» даже не помышляли. Нарцисса прочистила горло, привлекая внимание. — Я всегда была против насилия, — начала она, и голос её звучал твёрдо, несмотря на явное волнение. — Мой муж, решив вступить в эту глупую игру, потянул за собой и нашего сына. — Она сжала руки в кулаки. — Я не понимаю смысла этой войны. Не могу сказать, что я радушно отношусь к обычным людям — воспитание не позволяет. Но я никогда не поддерживала истребление тех, кого называют «недостойными». Она перевела взгляд на сестру, и в глазах её стояли слёзы, которые она отказывалась выпускать. — Меня гложет другое, Белла. — Она протянула руку и накрыла ладонь старшей сестры своей. — Что заставило тебя измениться? По-настоящему измениться? Не просто сменить тактику, а переродиться? Расскажи нам. Пожалуйста. Беллатрикс тяжело вздохнула. Весь груз прожитых лет, все тайны, все обещания — всё это давило на плечи невыносимой тяжестью. Она посмотрела на сестру, на Норда и поняла: им можно верить. — Вся правда в том, — произнесла она тихо, но отчётливо, — что я вообще не поддерживала политику истребления магглорождённых. Никогда. А с какого-то момента стала их защитницей. Нарцисса замерла. Норд медленно кивнул, словно ожидал этого. — Сейчас нам нужно связаться с Энди, — продолжила Беллатрикс, не давая им времени на вопросы. — Убедиться, что они с девчонкой всё сделают правильно. Потому что от этого зависит слишком многое. Она посмотрела на свои руки, и впервые за долгое время в её глазах мелькнуло что-то, похожее на страх. — Всё, — прошептала она. — Всё, что у меня есть. За окном начинало темнеть. В пабе зажглись тусклые лампы, и тени на стенах зашевелились, словно живые. Где-то заиграла музыка, заглушая тишину, повисшую за столиком трёх заговорщиков. Нарцисса сжала руку сестры крепче. — Мы справимся, — сказала она твёрдо. — Мы Блэки. Мы всегда справлялись. Норд поднял свой пустой бокал, словно для тоста: — За это и выпьем. Беллатрикс улыбнулась — впервые за вечер искренне, тепло, почти счастливо. — За нас.

***

Над головой Беллатрикс плыли облака. Белые, пушистые, невесомые — они всегда напоминали ей мягкую вату, из которой под Рождество Нарцисса создавала удивительные снежные шедевры, украшая ими детскую. Андромеда же использовала похожий материал для набивки игрушек, которые шила для сестёр, пока родители не видели. Маленькие тайны, маленькие радости — всё это осталось в прошлом, но облака помнили. Не всё в мире чистокровных было подвержено магии. Этому Беллатрикс учили с детства: мальчиков воспитывали на стратегиях и рукопашном бою, девочек — в вышивке, кулинарии. Перестраховка, говорили родители. Никогда не знаешь, когда магия может подвести. Беллатрикс всегда считала это разумным, но чем старше становилась, тем больше её тревожила одна мысль: колдуны и ведьмы были гораздо ближе к обычным людям, чем хотели признавать. Они делали те же вещи, дышали тем же воздухом, любили и ненавидели так же сильно. И при этом унижали магглов за то, что сами умели делать без магии. Где справедливость? Она помнила день, когда нашла в библиотеке отца книгу по истории магии — запрещённую, спрятанную в дальнем углу, словно что-то постыдное. Там говорилось о временах Святой Инквизиции, о том, как люди и волшебники жили вместе, пока страх и невежество не разделили их. Человечество умело творить свою «магию» — вдохновение, открытия, изобретения. И именно из этой искры рождались те, кого теперь называли «грязнокровками». Девочка была уверена: сила её рода началась не с какого-то великого пращура, завоевавшего полмира. Она брала истоки в обычных людях — тех, кто жил, любил, мечтал и передавал своим детям искру, что однажды вспыхнула и стала магией. Беллатрикс так же была уверена, что вряд ли её корни ведут к каким-нибудь «властелинам» и «королям». Те, как и её семья сейчас, грезили «чистотой крови» и в итоге губили себя инцестом, скрещивая родственников друг с другом. Это было противоестественно, это противоречило законам генетики, но вряд ли кого-то в те времена это волновало. Небо во сне сегодня было другим. Не таким, как обычно. Пасмурное, тяжёлое, с низкими тучами, которые ползли по горизонту, словно живые существа. Ветер стал порывистее, злее — он трепал волосы, заставлял поёживаться, напоминал о реальности, от которой она пыталась сбежать. «Видимо, слишком много думаю не о тех вещах», — пронеслось в сознании, когда рядом бесшумно материализовалась знакомая фигура. — Здравствуй, Белла. Голос Гермионы звучал мягко, как всегда, но в нём чувствовалась какая-то новая нотка — то ли тревога, то ли предчувствие. Девушка присела неподалёку, подобрав под себя ноги, и устремила взгляд туда же, куда смотрела Беллатрикс — в бескрайнюю даль, где небо встречалось с землёй. — Ты сегодня пришла немного раньше обычного, — заметила Гермиона. Слизеринка приподнялась на локтях, всматриваясь в горизонт. Линия, разделяющая небо и землю, дрожала и расплывалась — то ли от ветра, то ли от слёз, которые никак не хотели проливаться. — Да как-то устала за день, — призналась она, поёжившись. — Вот и понадеялась найти уединение рядом с тобой. Но даже погода здесь не радует. Прохладно и мрачно. Она обняла колени, прижимая их к груди, и продолжила всматриваться в даль. Тучи неумолимо наползали, поглощая последние островки голубизны. Гермиона молчала, давая ей время. Это умение — ждать, не давя, не требуя — Беллатрикс ценила в ней больше всего. — Знаешь, Гермиона, — наконец произнесла она, поворачиваясь к подруге. Голос дрогнул, но она заставила себя продолжать. — Сегодня на собрании нашего «тайного общества» лидер говорил о тех, кто не обладает магией с рождения. О том, что они не имеют права на существование. Она тяжело вздохнула, чувствуя, как слова застревают в горле. — Его речи всё больше походят на лозунги, призывающие к геноциду. И самое страшное — многие чистокровные это поддерживают. — Она посмотрела на Гермиону с отчаянием во взгляде. — Почему никто не может просто включить голову? Мы существуем с людьми бок о бок столетиями. И именно благодаря им появляются новые поколения волшебников. Значит, в их жилах тоже течёт сила. Тогда зачем эта жестокость? Зачем убивать тех, без кого мы не смогли бы существовать? Гермиона слушала, и на лице её расцветала улыбка — тёплая, понимающая, чуть грустная. Она придвинулась ближе, и Беллатрикс почувствовала, как сердце пропустило удар. Тонкий пальчик коснулся её щеки, подхватил выбившуюся прядь и заправил за ухо. От этого простого жеста по коже побежали мурашки. — Ты права, — тихо сказала Гермиона, не отрывая взгляда от её лица. — Кровь обычного человека порой даже сильнее магии. Просто люди не всегда умеют использовать ту силу, что в них скрыта. Она может копиться поколениями, пока не родится тот, кто сможет её раскрыть. Она отодвинулась чуть-чуть, давая Беллатрикс возможность вздохнуть, и продолжила: — Так произошло со мной. В моё время это считалось проклятием. Люди были ограничены, слушали церковь, верили, что всё необъяснимое — от дьявола. — Она горько усмехнулась. — Как и сейчас. История зацикливается: процветание сменяется войнами, войны — затишьем. Это баланс. Беллатрикс смотрела на неё, боясь дышать. Мысли лихорадочно заметались: — Выходит, ты жила во времена инквизиции? — выпалила она и тут же осеклась. — Прости, если это глупо… Гермиона грустно улыбнулась. — Мне нравится твоя наблюдательность. И да, ты права. Слизеринка нахмурилась, сопоставляя факты. — Ты говоришь об этом так, словно сама была частью того времени. И интонация меняется, когда ты вспоминаешь. — Она помолчала, собираясь с духом. — Инквизиция забрала у тебя что-то ценное, да? В глазах Гермионы мелькнула тень такой древней боли, от которой у Беллатрикс перехватило дыхание. — Намного больше, чем можно представить. Не раздумывая, Беллатрикс накрыла ладонью руку девушки. — Поделись со мной, — попросила она, сама удивляясь собственной смелости. — Как я с тобой. И тогда Гермиона сделала то, чего Беллатрикс не ожидала — наклонилась и коснулась губами уголка её губ. Поцелуй длился мгновение, но этого хватило, чтобы кровь застучала в висках, а тело стало ватным. Когда янтарные глаза посмотрели на неё с таким восхищением, какого она не видела никогда в жизни, Беллатрикс поняла: она готова на всё, чтобы этот взгляд принадлежал ей всегда. — Знаешь, Беллатрикс, — прошептала Гермиона, прикрывая глаза, — у тебя большое и доброе сердце. Взамен на мой рассказ я попрошу тебя никогда не поддаваться тьме. Слышишь? Никогда. Юная ведьма осторожно кивнула, отодвигаясь, чтобы дать собеседнице пространство. Гермиона с благодарностью посмотрела на неё и устремила взгляд к небу, которое становилось всё темнее. — Я родилась в Средневековье, — начала она, и голос её звучал глухо, словно издалека. — От первого брака матери. Жизнь была похожа на твою: богатство, неприкосновенность, беззаботность. Отец умер, когда я была маленькой. Мать вышла замуж снова — за человека ещё более влиятельного. Родился брат. Она замолчала, собираясь с мыслями. — Мы были неразлучны. Я помогала ему во всём, с первых шагов до отрочества. Пока… — Голос дрогнул. — Во мне не проснулась магия. Беллатрикс затаила дыхание. — Если бы не она, я прожила бы долгую счастливую жизнь. Но… — Гермиона покачала головой. — Отчим испугался. Решил, что «отродье» не должно возиться с его наследником. Меня отправили в монастырь. — В монастырь? — переспросила Беллатрикс, не веря ушам. — Да. Там я продолжила развивать силы, скрывая их от посторонних глаз. Научилась перевоплощаться — вы называете это анимагией. Изучала врачевание, Тёмные искусства, зельеварение. Всё, чтобы защитить себя, если отчим решит от меня избавиться. — Она усмехнулась. — Но не суждено было. — Брат осиротел рано, — продолжила она после паузы. — Вся власть перешла к нему, когда ему не было и пятнадцати. Я узнала об этом слишком поздно. А он… — Голос её дрогнул. — Он сделал своим советником одного колдуна. Того, кого сейчас незаслуженно считают великим и добрым. Беллатрикс почувствовала, как волосы зашевелились на затылке. — Старец преследовал свои цели. Внушал брату ложные догмы. И в итоге… — Гермиона закрыла глаза. — Мой брат погиб в битве, на которую его подтолкнул этот «светлый» волшебник. Тишина повисла между ними, тяжёлая, как свинцовое одеяло. — Твой брат… — прошептала Беллатрикс, сопоставляя факты. — Тот колдун… Это же… — Мерлин, — закончила за неё Гермиона. — Тот самый, кого вы боготворите. Он всегда промышлял тёмными делами, подставляя невиновных. И делал это так искусно, что никто и никогда не усомнился в его доблести. Даже после смерти. Беллатрикс смотрела на неё, чувствуя, как рушатся все основы мироздания. А потом вдруг ухмыльнулась — той самой коварной ухмылкой, от которой разбегались враги. — Вот почему ты произнесла его имя с такой издевкой при первой встрече. — Она помолчала, набираясь смелости. — Я права, Гермиона? Или… как тебя звали в прошлом? Моргана Ле Фей? Громыхнуло так, что задрожала земля. Молния расколола небо на две половинки, на мгновение освещая поляну призрачным светом. А потом Гермиона — Моргана — рассмеялась. Гортанно, раскатисто, освобождающе. — Как же я рада, что сделала правильную ставку, — проговорила она, беря руку Беллатрикс и прижимаясь губами к тыльной стороне ладони. Поцелуй вышел долгим, горячим, обещающим. — Мне очень приятно познакомиться с тобой, Беллатрикс Друэлла Блэк. Но прошу — обращайся ко мне, как и прежде. Не люблю жить прошлым. Беллатрикс смотрела на неё и не верила. Легенда. Миф. Женщина, чьё имя знает каждый образованный маг с пелёнок. Ожившая история, которой поклонялись целители и тёмные маги. И эта женщина сейчас держала её за руку и смотрела так, словно Беллатрикс была самым ценным сокровищем в мире. Ноги подкосились сами собой. Беллатрикс опустилась на колени, склоняя голову в жесте, который не делала никогда в жизни. И замерла, ожидая реакции. — Хватит-хватит! — Моргана схватила её за плечи, заставляя подняться. — Не смей! Ты не должна так делать хотя бы потому, что я не твоя госпожа. — Она заглянула в глаза слизеринке. — Где гордость дома Блэк? Вы никогда и ни перед кем не падаете на колени. Беллатрикс ухмыльнулась, не поднимая взгляда: — Это правило действует, только если человек этого не достоин. — Она подняла глаза, и в них горел такой огонь, что Моргана на мгновение растерялась. — А если перед нами божество — грех не поступиться принципами. Щёки древней ведьмы вспыхнули румянцем. Она быстро сменила его на прищур и снисходительную улыбку, но Беллатрикс видела: попала в цель. — Не играй с огнём, милая, — тихо сказала Моргана. — Тем более зная, что в этой битве ты проиграешь. — Сочту за комплимент, — рассмеялась Беллатрикс, поднимаясь, но не разрывая рук. Небо окончательно почернело. Первые капли дождя упали на лицо. — Кажется мне пора идти, — сказала Блжк с сожалением. — Скоро начнётся ливень. Ты придёшь ко мне следующей ночью? Моргана выдохнула с облегчением — девушка не стала давить, не стала требовать большего. Она шагнула вперёд и обняла Беллатрикс так крепко, словно та была последним якорем в штормовом море. — Теперь ты от меня никуда не денешься, — прошептала она в самое ухо. — Запомни только одно: оставайся собой. Не поддавайся на провокации. Нам с тобой предстоит многое совершить. Беллатрикс отстранилась, заглядывая в янтарные глаза с лукавой усмешкой: — В самом деле «многое»? Румянец, заливший щёки Морганы, был лучшей наградой. Беллатрикс расхохоталась — искренне, звонко, победно — и проснулась в спальне Слизерина. В своей кровати, с бешено колотящимся сердцем и улыбкой, которую не могла стереть даже промозглая реальность. За окном начинался рассвет. А в груди разгорался пожар, которому суждено было гореть вечность.