Точка невозврата

Токио-Доум дрожал. Рёв пятидесяти тысяч глоток просачивался сквозь бетон, вибрируя в подошвах кроссовок. За кулисами стоял едкий запах лака для волос, пота и сухого льда. Чимин стоял на позиции перед финальным выходом, и его руки, скрытые белыми шелковыми перчатками, мелко дрожали. ​Он посмотрел на свои ладони. Под шелком скрывались синяки на запястьях — следы вчерашней ярости Чонгука. «Последние три часа», — подумал Чимин. — «Всего сто восемьдесят минут, и я перестану быть тенью». ​Чонгук стоял рядом. Он выглядел как божество войны — черная кожа, серебряные цепи, глаза, горящие пугающим триумфом. Он подошел к Чимину со спины и собственнически положил руку на его загривок, притягивая к себе. ​— Посмотри на них, Чимин-а, — прошептал он, кивая в сторону беснующейся толпы. — Они любят нас. Но они никогда не полюбят тебя так, как я. Помни об этом, когда будешь стоять на поклоне. Ты — часть меня. ​Чимин не ответил. Он просто смотрел вперед, туда, где свет софитов разрезал темноту зала. ​Концерт пролетел как в лихорадочном бреду. На песне «Answer: Love Myself» Чимин плакал открыто. Фанаты думали, что это слезы счастья и благодарности, но мемберы знали правду. ​Намджун старался не смотреть в сторону Чимина, его голос в рэп-партии несколько раз срывался. Джин пел с такой надрывной силой, будто пытался своим голосом выстроить стену вокруг младшего. Юнги и Тэхён держались рядом, их взгляды постоянно пересекались — негласный пакт защиты. ​И вот — финал. ​Они стоят на краю сцены. Плечом к плечу. Пятеро тех, кто знает, и один, кто уверен в своей власти. Чимин чувствует, как рука Чонгука ложится на его талию для общего поклона. Пальцы макнэ впиваются в его бок, контролируя, фиксируя. ​— Мы — БТС! — кричит Намджун. ​Поклон. Свет на мгновение гаснет, чтобы через секунду вспыхнуть для прощального круга по стадиону. ​Это были те самые пять секунд темноты, которые они репетировали с Юнги и Тэхёном. ​Как только головы мемберов опустились вниз, Чимин резко вывернулся из хватки Чонгука. В темноте, среди дыма и суеты стаффа, он не побежал к лифту. Он прыгнул в технический люк, о котором знал только он и Хосок. ​— Чимин?! — голос Чонгука разрезал тишину сцены, когда свет снова зажегся. ​Мемберы начали свой путь по кругу, маша руками фанатам, но одно место в строю пустовало. ​Чимин бежал так, будто за ним гнались все демоны ада. Он сорвал с себя микрофонную гарнитуру, бросая её на бетонный пол. Шелковая перчатка зацепилась за какой-то выступ, и он просто сорвал её, оставив на металле клочок белой ткани. ​Коридор С-4. Дверь со скрипом поддалась. ​Холодный токийский воздух ударил в лицо. Дождь смешивался со слезами. В десяти метрах стояла та самая серая машина. Двигатель работал, фары были выключены. ​Хосок выскочил из машины, распахивая заднюю дверь. — Быстрее! ​Чимин запрыгнул внутрь, и в ту же секунду машина сорвалась с места. Он прижался лбом к стеклу, видя, как стадион — этот огромный, сияющий купол — стремительно уменьшается в зеркале заднего вида. ​В это же время за кулисами Токио-Доум творился хаос. ​— ГДЕ ОН?! — рев Чонгука заставил стафф в ужасе прижаться к стенам. ​Чонгук ворвался в гримерку, сметая всё на своем пути. Столы с косметикой летели на пол, зеркала трескались под ударами его кулаков. ​— Он ушел за водой, Гук-и, успокойся... — попытался вмешаться менеджер, но Чонгук схватил его за воротник пиджака. ​— ВЫХОДЫ! ПЕРЕКРОЙТЕ ВСЕ ВЫХОДЫ! — кричал он, и его голос сорвался на хрип. — Он не мог уйти! Он мой! СЛЫШИТЕ?! ОН МОЙ! ​Юнги подошел к нему и с силой оттолкнул от менеджера. — Хватит, Чонгук. Он ушел. ​Чонгук замер. Его грудь тяжело вздымалась, глаза были расширены, зрачки затопили радужку, превращая их в две черные бездны. — Что ты сказал, хён? ​— Он ушел, — повторил Юнги, и в его голосе было столько спокойствия, сколько бывает только на кладбище. — И он не вернется. Никогда. ​Чонгук медленно опустил руки. Он посмотрел на Намджуна, на Джина, на Тэхёна. Все они стояли молча, глядя на него с жалостью и... облегчением. ​— Вы... вы помогли ему, — прошептал Чонгук. — Вы все... предали меня. ​Он рухнул на колени прямо посреди разбитых флаконов и осколков зеркал. И тогда стадион содрогнулся от крика. Это не был крик человека. Это был вой раненого зверя, у которого вырвали сердце. Чонгук бил кулаками по полу, выкрикивая имя Чимина, пока его голос не превратился в кровавый хрип. ​В машине Хосока царила тишина. Хосок молча вел машину по ночному хайвэю, периодически поглядывая в зеркало на Чимина. ​Чимин сидел, обхватив себя руками. Его трясло. Он всё еще был в сценическом костюме — расшитом камнями пиджаке, который теперь казался ему смирительной рубашкой. ​— Ты как? — тихо спросил Хосок. ​Чимин поднял голову. Он посмотрел на свои запястья. На них больше не было рук Чонгука. Только красные следы, которые скоро заживут. ​— Я... — Чимин запнулся, и вдруг на его лице появилась первая, настоящая улыбка за последние годы. — Я дышу, хён. Я наконец-то дышу. ​Он вытащил из кармана телефон, который дал ему Тэхён, и увидел одно-единственное сообщение от Юнги: «Письма отданы. Мы держим оборону. Беги, Чимини. Беги и не оборачивайся». ​Чимин выключил телефон и выбросил его в приоткрытое окно прямо на ходу. Он больше не хотел быть «Чимином из БТС». Он хотел быть просто Паком Чимином. ​А в это время в Токио Юнги раздавал конверты. Тэхён сидел в углу, глядя на свои руки, и чувствовал, как внутри него что-то окончательно сломалось — и одновременно начало срастаться заново. Он подошел к Юнги и прижался лбом к его плечу. ​— Мы это сделали, хён? ​— Нет, Тэ, — Юнги обнял его, глядя на бьющегося в истерике Чонгука, которого пытались удержать четверо охранников. — Мы только начали. Теперь нам нужно выжить самим.