Предначертанные морем

🌊🌊🌊

Deliverance — Harry Lightfoot Громко хлопнув дверью, Юнги врывается в свою каюту. — Зачем я спас его? Зачем? — начинает хаотично ходить по ней. В таком же хаотичном порядке крутятся и мысли в его пульсирующей голове.  Заведя руки за спину, он ходит взад-вперёд. Под ногами то и дело поскрипывает деревянный пол. От бездумного хождения спасает только фигурка корабля, которую он, проходя мимо, задевает. — Чёрт! — наклонившись, поднимает её и со всей силой кладёт на место. Держась за лоб, альфа опускается на кресло и, задвигая один из ящиков стола, достаёт деревянную шкатулку с резьбой в виде волн. Из неё вытаскивает несколько конвертов с письмами и, отложив их в сторону, приподнимает фальшивое дно.  Подрагивающими пальцами капитан тянется к маленькому рисунку и под потрескивание углей чугунной жаровни принимается изучать его. Изучать, как в первый раз. Шершавыми пальцами проводит по выцветшей бумаге, гладит фигуру мужчины в треуголке, стоящего на берегу моря с ребёнком и женщиной. Со своей семьёй.  Мальчику, нарисовавшему настолько реалистичный рисунок в свои десять лет, предрекали прекрасное будущее. А он верил. Верил в свой талант. Верил, что сможет перевернуть судьбу и, несмотря на происхождение, стать великим художником. Все будут восхищаться его творением. И он докажет, что рождённые в низах могут достичь высот.  Верил, потому что его учили, что в мире добро всегда побеждает зло. Он видел своими глазами силу огромной любви, которая лучше всех воздвигнутых каменных стен способна выстоять бурю и шторм.  Пока Юнги погружается в воспоминания, где ещё было месту свету, внезапно из царапины вновь выступают капли крови и тут же орошают кровью рисунок. — Нет-нет, — альфа пытается быстро стереть, но делает только хуже. Кровь размазывается по всем трём фигурам. — Нет! — стук кулаком оказывается громче звука бьющихся волн.  Мысли вихрем вновь уносятся в прошлое через несколько лет после событий на рисунке. Но уже с совсем противоположными оттенками. В мрачное, безжалостное, безнадёжное, с едким железным запахом.  Перед глазами проносится день, когда парень возненавидел свой когда-то любимый цвет. Красный. День, когда палач замахнулся топором, и острое лезвие опустилось на голову приговорённого, оставляя на плахе только туловище. Следом двенадцать тел на виселице, напугав птиц в округе, тряпичной куклой качнулись в воздухе. Вмиг затихли голоса кричащей толпы. Мир замер.  Глаза пятнадцатилетнего парня не закрылись ни на секунду. Он не ахнул. Не вздрогнул. Не отвёл глаза. Он неподвижно стоял и продолжал смотреть на бездыханные тела и отрубленную голову. Немигающим взглядом смотрел даже тогда, когда на площади не осталось зевак, пару минут назад с восторгом наблюдавших за очередным представлением. В этот день, бросив кисть в море, парень навсегда распрощался с наивными мечтами. А вместо этого усвоил несколько простых истин: Мир не увидит тебя, если ты внизу.  А единственная лестница, по которой суждено подняться, ведёт к эшафоту.   И ещё: — Иногда не нужно быть заразным, чтобы только своим существованием погубить других, — альфа возвращает рисунок на место. — Есть люди похуже чумы, — на этих словах в голове всплывает образ голубоглазого омеги с белоснежными кудрями, чего греха таить, и правда внешне похожего на ангела.  Да только Юнги давно в них не верит. В котле со своими демонами варится. 

🌊🌊🌊

— Не надо! Не надо! Прошу! Откройте! Выпустите! — вскакивает Чимин в холодном поту и резко открывает глаза: — Это… — хватаясь за грудь, пытается глотнуть слюну, но понимает, что во рту стоит настоящая засуха. Глаза тем временем бегают по сторонам. Он в лазарете. В знакомом месте. И не один. — Это был всего лишь сон, — тихо выдыхает. — Сон…  — Ну, наконец, — говорит лекарь рядом. — Я уже думал, что меня ждёт наказание. Пить хочешь?  Чимин, держась за саднящее горло, кивает заведённой игрушкой. — Конечно, хочешь, — Хосок понимающе улыбается и, наливая воду в деревянную кружку, передаёт омеге. Тот, не задумываясь о том, как выглядит со стороны, жадно выпивает залпом, проливая часть на себя. — Тише-тише, — посмеивается Хосок, а Чимин, смутившись, медленно протягивает пустую кружку. — Я тебе ещё налью. Не переживай. — С-спасибо… — омега вытирает рукавом губы.  — Впервые вижу, чтобы радовались тому, что проснулись на пиратском судне. Сон был страшнее?  — Наверное, — сдержанно отвечает омега, но хмурится, вспоминая приснившееся.  Лучше уж проснуться в логове чудовищ, чем в маленьком ящике и понять, что оказался погребённым заживо с кишащими рядом змеями.  — Сон, это сон, — ещё несколько раз повторяет, ощущая, как выравнивается дыхание.   — Всё в порядке? — лекарь проверяет зрачки. Как себя сегодня чувствуешь? Нигде не болит?  — Нигде… — Чимин следит за движениями рук. — Хосок, почему сказали, что Вас ждёт наказание? Это связано со мной?  — Давай на ты, — предлагает он.  Чимин коротким кивком соглашается. — Наш капитан велел мне как можно скорее поставить тебя на ноги. А если он что-то поручает, то всё должно быть исполнено в срок и в лучшем качестве, — альфа пожимает плечами. — Иначе… — Но ведь я и так за ночь пришёл в себя.  — Ты бредил три дня, — сообщает альфа.  — Но как… — глаза омеги округляются. Он ничего не помнит. Последнее событие в голове — как Хосок ведёт его в лазарет по приказу капитана.  — Не переживай. Главное, сейчас уже хорошо себя чувствуешь. Голова моя будет на месте.  Не успевает Чимин ответить, как дверь открывается, и в каюту заходит черноволосый омега с выразительными чертами лица.  — Смотрите-ка! Проснулся! — с насмешкой восклицает он и кладёт перед омегой поднос с едой.  — Маркус, тебе нужно поесть, — говорит лекарь омеге и обращается к зашедшему: — Джин, спасибо. — Спасибо Вам, — искренне благодарит и Чимин, но в ответ получает лишь пренебрежительный взгляд.  — Если у меня не отшибло память, я не нанимался нянькой непонятно кого, — парень закатывает глаза, демонстративно изображая, что омеги не существует, а в лазарете только он и Хосок.  — Я что-то не так сделал? — вдруг строго спрашивает Чимин, возвращая холодный взгляд из-под ресниц, на доли секунды забывая о свой легенде.  — Джин у нас шутник, — лекарь растерянно смотрит то на одного, то на второго. — Ты ешь, Маркус.  — Шутник? Ха! — парень вытягивает руки по бокам. — Правильная только первая буква! Ш. Ш-т-у-р-м-а-н. Я штурман, этого корабля, Хоби. А уже второй день вожусь с каким-то непонятным длинноволосым созданием, взбаламутившим все воды!  — Я человек, — Чимина всё ещё не может контролировать вырывающегося наружу сущность принца.  — Ты спрашивал, что не так сделал? — прищурившись, слоняется над ним штурман.  — Джин, перестань, — Хосок тоже приближается. — Что с тобой происходит?  — Так я объясню, — несколько раз кивает парень, не обращая внимание на попытки лекаря прекратить препирательства. — В том и дело, что ничего. Ничего не сделал, — картинно разводит руки. — Абсолютно ничего. Из-за тебя, — сначала показывает пальцем на Чимина, — вот там, — после в сторону двери, — уже все спорят. На этом корабле никто и никогда так не ссорился! А сейчас и правая рука вышла против капитана! Ещё и поочерёдно прислуживаем тебе! Откуда ты вообще свалился на нашу голову?  — Закончили? — стремительно встаёт с койки Чимин. Голос его настолько ледяной, что вместо замечания пациенту, лекарь поспешно делает шаг назад. — Спасибо, что поделились со мной причиной враждебного настроения ко мне.  — Да ч-что ты возомнил о себе?! — по приоткрытым пухлым губам штурмана видно, что он тоже потерялся от неожиданного тона.  — Но я пришёл в себя только сегодня. Потерял счёт времени. Не различал утро, день и ночь. Человек, находящийся в бреду, никак не мог быть виноватым в том, что кто-то за этой стенкой сделал его причиной спора. Мне жаль, что капитан и его правая рука, Кристофер, верно? — намеренно называет имя и, проследив за реакцией напротив, понимает, что попал в точку.  — Т-ты!.. — Мне жаль, что они не нашли общий язык относительно моей судьбы. Но моей вины здесь нет и быть не может. И я не свалился на вашу голову. Меня спас ваш капитан и привёл на корабль. Это был его выбор. А прислуживать никого за собой не заставлял. При желании не смог бы. Но так или иначе, я премного благодарен за заботу, — омега, как резко встал, так резко замолкает и садится обратно на койку. — И за еду благодарен, — перемещает поднос ближе к себе и, отпустив голову, откусывает сухарь.  Чимин стойко держится, не показывает, как трясётся рука, в которой зажата ложка. Как одна слеза всё норовит выбраться из увлажнившихся глаз. Как вместе с водой по горлу течёт неприятная горечь. Желудок же, не взирая на состояние хозяина, довольно урчит от того, что в него, наконец, поступает еда.   — Маркус, ешь солонину, а не сухарь с пресным супом, — нарушает затянувшееся неловкое молчание лекарь. — Тебе сейчас нужно набраться сил.  — Спасибо большое. Но я с детства не ем мясо, — всё же вместе со словами одна слеза оказывается у кончика носа. Чимин быстро её вытирает, не давая присутствующим заметить.  — Ой, извините, Ваше Величество! — с издёвкой произносит Джин.  — Что? — замирает Чимин. Неужели? Неужели они знают?  — Ведёшь себя, словно не слуга, а сам король. Немного скромности не помешает, — фыркнув, штурман делает театральный поклон и уходит.  «Ваше Величество». Не «Ваше Высочество». От внезапности обращения Чимин испугался, что несдержанностью раскрыл себя.  — Что я ему сделал? — задаёт вопрос, помешивая суп, по правде говоря, забыв, что всё ещё не один.  — Может, не с той ноги встал. Не обращай внимание, — отмахивается Хосок. — Спокойно ешь. А я отой… — не договаривает альфа.  В каюту вновь заходит третий человек. Рука омеги, держащая прибор, замирает в воздухе. Ему не нужно поднимать голову, чтобы понять, кто именно посетил их. В лазарете сразу отчего-то становится меньше воздуха, а запахи, витающие в каюте, уступают более ярким. Ароматам морской соли и выдержанного терпкого рома.  — Капитан? Что-то случилось?  — Хосок, я попрошу тебя выйти? — И так собирался, — говорит альфа, и, прежде чем выполнить просьбу, добавляет: — Только у меня к Вам просьба. Не сводите к нулю все мои старания.

🌊🌊🌊

Canto alla durata — Remo Anzovino, Anselmo Pellicciono Каждая мышца тела омеги напрягается. Он впервые остался наедине с капитаном «Чёрного ворона». Лекарь — и тот с неохотой оставил их одних. Боялся, что Мин причинит вред омеге? Насколько серьёзна угроза? Не видя другого способа унять внутреннюю дрожь, Чимин продолжает как ни в чём не бывало есть суп.  — Смотрю ты хорошо устроился, — первым заговаривает Мин, присаживаясь напротив на корточки. — Благодаря Вам, — Чимин, не взглянув на него, тянется к сухарю. — Именно это твоё поведение и вывело из себя Джина. И я не могу осуждать его за это. — Вы подслушивали?  — «Подслушивали»? «Подслушивал» на своём же корабле? — наигранный громкий смех заливает лазарет и резко прекращается. — Джин прав. Слишком много возомнил о себе, — барабанит пальцами рядом с подносом. — Но и ты в одном прав, омежка. В этом нет твоей вины. Я позволил тебе почувствовать гостем на корабле. Но пришло время тебе осознать, что ты сейчас наш пленник.  — А Вы вкусно кормите пленников, — Чимин, сделав вид, что сказанное не очень волнует, собирается отхлебнуть суп из ложки, как вдруг его руку грубо перехватывают и заставляют встать. Прибор со звоном летит под стол, а содержимое оказывается на ночнушке омеги и на полу.  — Вздумал играть со мной? — всё ещё крепко держа за руку, Мин встаёт рядом. Колючим взглядом чёрных глаз протыкает кожу омеги. Чимин никак не может понять, откуда такое очевидное к нему презрение, когда презирать воров и убийц должен он? — Б-больно, — морщится, но альфа не ослабляет хватку. Напротив, притягивает к себе, сильнее сжимает.  — Скажи, теперь-то тебе страшно? — чужое тяжёлое дыхание с запахом табака неприятно ложится на губы омеги.   — За что? — стиснув зубы, Чимин терпит ощущения жжения. — Почему вместо мольбы отпустить, ты спрашиваешь о причине? — Насилие должно иметь причину, — омега и лишним звуком больше не выдаёт боль.  — Ужасно глупый, — хмыкает альфа, и, отпустив руку, отходит на пару шагов. — Не всё в этом мире имеет свои причины. Особенно насилие. Люди иногда любят причинять боль. Просто так. А вот причину придумывают после. На всякий. Вдруг понадобится оправдание, — произносит, кривя губами. — Придумайте тогда сейчас, зачем Вы это сделали? — голубые глаза опускаются на покрасневшую руку. — Я ел. Никого не трогал, — ровным, лишённым эмоций голосом. Только омега знает, как тяжело сохранять его, не дать прорезаться другим ноткам. Но он обучен. Он справится. — С того момента, как попал на Ваш корабль, не кричу. Не прошу отпустить меня. Молча жду, когда Вы примите решение по поводу моей судьбы.  — В том и дело, — Юнги снова сокращает расстояние между ними. — Почему ты так спокоен? Может, дело в ударе головой? — заглядывает в лазурные глаза, в них ищет ответ. — Или в том, что ты и правда не поймёшь, где оказался? А, голубоглазка?  — Не называйте меня так. — Как интересно, — Мин ухмыляется уголком губ. — Ты не просил отпустить, когда я чуть не сломал тебя руку? — на секунду переводит взгляд на неё, хмурится и снова поднимает глаза на омегу. — Но просишь не называть «голубоглазкой»?  — Вам интересно, почему я так себя веду? — Ну давай, — Мин скрещивает руки на груди. Хоть какое-то расстояние создаёт, позволяя омеге задышать. — Просвети меня.  — Меня учили всегда отвечать коротко. И точно не вопросом на вопрос.  — Твой принц учил? — с усмешкой перебивает альфа. — И он в том числе, — на лице вновь ни тени эмоций. — Но сегодня я позволю себе ответить так. Скажите, капитан, есть ли смысл плакать, кричать? — настал черёд Чимина искать ответы в чёрных глазах. — Есть ли смысл просить отпустить? Может я, омега, оказавшийся совсем один на чужом корабле под парусами с символом жестоких пиратов, должен был дать им отпор или угрожать? Или этим сделал бы только хуже себе? — смотрит не отрываясь в глаза, полные недоумения. — Второе скорее, верно? — не получив ответ, продолжает. — Капитан Мин, я человек, который всё ещё хочет жить. — Так и знал, что твоё поведение — не благодарность за спасение, а всего лишь холодный расчёт. — Ошибаетесь. Или зачем-то хотите верить в это, поэтому искажаете мои слова. Чего вы хотите от меня? Чтобы я назвал Вас чудовищем, как о Вас отзываются? Я слышал, что у Вас вырвано сердце. Но… — Но что?   — Я слышал. Но не видел. Если верить словам людей, то я бы сейчас мог превратить Вас в воробья. Ведь меня часто во дворе называли чародеем. — Не знал, что так могут относиться к самому… Принцу, — Мин, видя оцепенение на лице омеги, усмехается. — Принц Чимин.  — Вы… — омега врастает в пол.  — Голубоглазка, — Юнги подходит к нему, берёт ладонь, и, невзирая на сопротивления, принимается поглаживать в своих. — Эта мягкая кожа. Ты думаешь, я поверил бы, что они принадлежат прислуге? Руки, которые ни разу не тащили тяжелое и к грязи не прикасались? — скользит взглядом по лицу. Никаких недостатков. Совершенные, идеальные черты даже в момент замешательства. Альфа мотает головой, прогоняя прочь мысли. — И не надо придумывать другие легенды. Ты был на корабле под флагом короны. Придворный не стал бы представляться прислугой принца. А принц этого возраста в Агрелии один. Принц Чимин, — выделяет каждое слово. — Так работает мозг, — касается пальцем виска омеги. — Пытаясь быстро выдумать что-то, чаще подставляет нас.  — Ваш штурман… Он тоже знал?  — Джин? Нет. О том, кто ты, знают три человека. Я, Кристофер и Намджун. А теперь скажи-ка мне, куда Вы направлялись, Ваше высочество? — Это так важно?  — Ты скажи. А я подумаю.  — К своему будущему супругу, — Чимин понимает: скрывать что-то больше нет смысла. — И кто же этот невезучий? — на свой вопрос альфа сталкивается с непонимающим глазами: — Удивлён? Не привык? Ведь все только и делают, что преклоняется перед твоим очарованием? Я прав? — пальцы альфы хватают за подбородок, невзначай кончиком задевают губы. — Ты не дурён собой. Не спорю, — намеренно приближается, чтобы прямо в губы, что точно созданы для поцелуев, прошептать: — Но от тебя за версту разит спесью и веет холодом. Ты ничем не отличаешься от прекрасной, но бесчувственной статуи, — в ответ получает молчание, с плохо скрываемой горечью. — Так, куда направлялись? — В Менрабу. — Ясно. Был обещан правителю Южных земель. Ну что же? Считай, я спас его, — запускает пальцы в белоснежные волосы и тут же отдёргивает руку. — Ты правильно сделал, что не сразу выдал себя. На этом судне каждый готов четвертовать любого из правящего рода. Узнай кто ты, тебе и секунды не дадут на последнее слово.  — Значит, Вас я и правда могу не бояться? — задаёт вопрос Чимин и тут же чувствует, как чужие пальцы сдавливают шею. — Меня больше всех, голубоглазка.  — Пож-жалуйста, — омега хрипит, судорожно пытаясь ослабить удавку. — Пожалуйста что? — глаза Мина опускаются на его посиневшие губы.  — Пож-жалуйста… Отпус-с… — не договаривает. В следующую секунду альфа убирает руку, а омега, отшатнувшись, падает на койку. — Надеюсь, теперь веришь тому, что успел услышать обо мне, — произносит Мин. Но на лице ни грамма удовлетворения.  — У Вас не вырвано сердце, — Чимин держится за горло, к которому непрерывно подступает кашель. В глазах его впервые застывает злоба и ненависть. — Оно у Вас чёрное. Если хотели убедить меня в том, что Вы дикарь! То у Вас получилось! Получилось! — кричит несколько раз. — Прекрасно, — хлопает Юнги. — Я рад, что пришли к одному мнению. Надеюсь, понял и то, что ты здесь не принц, — указывает пальцем. — И не смеешь так разговаривать с моей командой. Ни с Джином, ни с кем-либо ещё. Своё высокомерие оставь для своих рабов. На моём корабле свободные и независимые люди.   — Дикарь… — Чимин, кашляя, пытается дотянуться до кружки с водой.  Юнги, заметив жалкие попытки, шагает к нему, а после, что-то обдумав, отрицательно качает головой самому себе и направляется к выходу: — Быстро оденься. Через пять минут сбор на палубе.  Сделав глоток воды, и, наконец, поборов кашель, Чимин гордо выпрямляется и трясущимися пальцами придвигает к себе миску. Из лазурных глаз безостановочно текут слёзы, капают в суп, а он ложку за ложкой торопливо продолжает глотать его. Холодный. Суп уже очень холодный.