Tainted Bliss and Dark Desire

– Продолжим разговор о ремонте или поговорим о чём-то другом? – буднично спросила доктор Морган, когда Элио расположился в её ежовом, тошнотно коричневом кресле. Страж за дверью в пятый раз не собирался покидать свой пост, и Элио уже откровенно бесился от этой чрезмерной опеки, словно он детсадовец какой-то, а за стеной кабинета его ждёт взволнованный родитель. Вот только Адам ни в какую не хотел уступать, просто выволакивал его сперва из дома, усаживал в машину, вёз на приём, а потом сидел битый час под дверью, не поддаваясь ни на какие уговоры – сходить погулять, пообедать, прошвырнуться до студии… да что угодно поделать уже, кроме как втыкать в телефон в ожидании. Но в ответ получал только молчаливый презрительный взгляд исподлобья и жест в сторону двери терапевта. В прошлые разы Элио сачканул: вместо действительно тревожащей душу темы принялся говорить о какой-то отвлечённой фигне – сперва о музыке, потом о перестройке дома, которую затеял месяц назад. Доктор Морган никак его за это не укорила, лишь степенно ждала, задавала вопросы, но почти ничего не записывала в свою тетрадь смерти. Элио по-прежнему молчал, скрипел зубами в приступе самобичевания: он тут для помощи себе, а пока выходит только саботаж. Их последний осмысленный разговор – об Иден, её страсти к талантам и полном отсутствии критического взгляда на себя – постоянно вертелся в голове последние три недели, заставляя проводить внеочередную тягостную ревизию своего сундучка с воспоминаниями: вынимать потрёпанные записочки, чистые или испачканные кровавыми плевками, подставлять плёнку диафильма к лучу прожектора и переворачивать её вверх ногами, улавливая новые детали в привычных застывших буквах и кадрах. – Расскажи, почему ты затеял глобальный ремонт? – переформулировала свой вопрос доктор Морган. – Из удобства, – сквозь зубы процедил Элио, подперев подбородок кулаком. – Хочу добавить технологичности, – снова помолчал, уже обдумывая следующую причину, которая могла бы показаться терапевту достаточно безобидной, чтобы она не начала к ней, а значит и к нему, цепляться. – И сменить обои на краску. – Ты уже делал ремонт в этом доме? – Да, мы делали его пять лет назад. Пора всё обновить. – Вы – это ты и Иден? Вот и попался. Сам, конечно, виноват. Надо было лучше следить за языком, а не за ритмом капель дождя, стучащих в окно. Теперь остаётся только снова молчать. – Цвет стен напоминает о ней? – Да, – резко, резче чем следовало бы, ответил, так и не разжимая плотно сомкнутых челюстей. Но потом спохватился, встревоженно глянул на терапевта, – то есть, нет. То есть, наоборот, да, но не так, не потому. Мне всё в доме о ней напоминает, и я не хочу избавляться от вещей, связанных с ней. – Хорошо, – спокойно ответила Фелиция и вывела несколько слов на бумаге. – Наоборот, я хочу сохранить всё, что ей нравилось, – сам не заметил, как маской застывшее выражение «мне всё это не нравится и я не буду ничего говорить» слетело со всего облика. – На случай, если она вернётся? – Нет. На случай, когда она вернётся. Когда я вернусь к ней. – А если ей не понравятся изменения в доме, ты всё переделаешь обратно? – Да. – Зачем тогда тратить сейчас столько усилий? – Я… я не знаю, – Элио растерянно уставился на доктора, но через секунду быстро взял себя в руки. – Я сказал же, хочу сделать дом более удобным, современным. – Да, и сказал, что пытаешься сохранить то, что нравилось Иден. Что, например? – она выжидающе смотрела на него, но в глазах невозможно было прочитать, праздный это интерес или за безобидным вопросом опять скрывается сложная игра, которая подведёт его к новым сомнениям. Поэтому Элио покосился на неё недоверчиво и заёрзал в кресле, прежде чем ответить. – Например, её любимое кресло из гостиной. Она сидела в нём по вечерам. Дизайнер говорит, что оно не вписывается в новый интерьер, но я скорее избавлюсь от самого дизайнера, чем от кресла. – Почему Иден не забрала его, когда съехала? – спросила, не глядя, доктор Морган. – Не знаю. Может, ей некуда было его забирать. Теперь она подняла на него новый взгляд, уже немного другой, более пронзительный. – Она ушла в никуда? – Возможно, – ответил уклончиво. – Такое случалось с ней и ранее? – Да, она уходила, и я не знал, где она жила по несколько месяцев, – как бы ни дистанцировался он от этих моментов, от их раскалённым железом разрубающих сердце и душу на куски, они снова и снова находили путь в его разум, а теперь и в речь. – Она не возвращалась к родителям? – рациональная версия, но… – Нет. – Что ты предполагал в эти моменты? – Что… – пальцы сцепились в замок, но крепким тот не получался: они соскальзывали друг с друга от внезапно выступившего пота. – Что она встретила кого-то… – Другого молодого человека? Наживка. Ожидание. Подсечка. Элио не заметил, как оказался в третьей фазе этой даже не особо тщательно собранной комбинации, нацеленной на то, чтобы выудить из него нужные признания. – Да… – ответил сдаваясь. Она всё равно уже его разговорила, и боль всё равно уже пробралась в самое сердце, устраивая там огненные жертвоприношения, сжигая каждый клапан дотла, – и живёт у него… – Звучит логично, – сухо подвела черту доктор Морган перед новым вопросом. – Ты говорил, Иден уходила от тебя много раз. Ты помнишь, когда это произошло впервые? – Помню, – ладони наконец разомкнулись и теперь безжизненно свисали с коленей, пока всё тело покалывало от реминисценций, нефтяными пятнами заливавших разум: только спичку поднеси и полыхнут ожогами на коже. *** Год учёбы в магистратуре начался с лучшего месяца в его жизни. Они вместе ходили за кофе по утрам, целовались у двери в аудиторию, когда Элио провожал Иден на занятия, встречались после пар, ужинали вместе. Иден, его радость, его свет, его окрыляющая страсть, его всё, была рядом, окружала любовью и вниманием, улыбалась и смеялась в ответ на шутки, клала голову на плечо, когда он сидел за клавишами и придумывал новые партии. И в такие моменты музыка делалась светлой, духоподъёмной, возвышенной. Она говорила: «Это потому, что я вижу этот блеск в тебе и помогаю вытащить его наружу», а он отвечал, что лишь отражает её сияние, и сам всё больше верил в свои слова. Небо над его головой оставалось безоблачным даже в самый серый, пасмурный день, холод не был способен пробраться под кожу, ведь всё внутри освещалось серебряным сверкающим кристаллом, которое поместила в него Иден. Она же и разбила его, а затем вогнала осколки глубже, где часть осталась навсегда, обросла соединительной тканью вечных шрамов, а часть ещё долго выбиралась наружу, всякий раз прорезая кожу болезненными нарывами. Телефон зазвонил в кармане как раз в тот момент, когда ужин был в самом разгаре. Мама справлялась о его успехах, рассказывала, как дала послушать его последнюю песню всем соседям, отчего Элио смущённо краснел и отводил взгляд. И вот теперь у него появился шанс ненадолго выплыть из этого потока похвальбы, зацепившись за услужливо поданную сверху, шумящую перезвоном листвы на ветру ветку. – Привет! – он вышел в коридор, чтобы поговорить с Иден без чужих ушей, и моментально улыбнулся, едва поднял трубку. – Привет, ты должен срочно мне помочь, мой клавишник заболел, а у меня выступление через два часа! – запальчиво проговорила Иден на том конце. Судя по неровному дыханию, она звонила ему на бегу, петляя коридорами общежития. – Ээээ… – растерянно протянул Элио, – но я в Лондоне, поехал к родителям, я же говорил. – Что? – остро метнула вопрос в него. – Так садись на поезд и езжай сюда! – Я… я вряд ли успею… – он бегло взглянул на часы на экране, припоминая расписание, и уже осматривал вещи в прихожей, прикидывая, как быстро успеет собраться. – Элио, у меня нет времени на эти глупости, ты нужен мне здесь, сейчас же! – выкрикнула она. – Иден… – Ты слышал меня? Заканчивай свои посиделки и мчи сюда, ты должен меня спасти! И повесила трубку. Смятение обволокло со всех сторон. Ему не успеть, абсолютно никак не успеть. До одного только вокзала он будет добираться полчаса, а затем ещё время в пути… Но Элио всё равно подскочил на месте и бросился назад в комнату, влетел порывом ветра, на ходу прощаясь с семьёй. – Куда же ты? – удивлённо спросила мама, глядя, как он судорожно принимается собираться. – Мне надо… у Иден выступление… клавишник… я заменю. – Но как же ужин? – Прости, в другой раз останусь подольше. – Что же у неё там опять такого срочного… – она ещё даже не договорила, как Элио уже её перебил. – Мам, правда… мне очень надо ехать. Выскочил из дома, на ходу застёгивая куртку. Трясся в метро двадцать минут только для того, чтобы взглядом проводить поезд, отошедший от платформы пару минут назад. Следующий отправится через час, не раньше. Снова выхватил телефон и быстро нажал на нужный контакт. Гудки, гудки, гудки. – Ну где ты? Ты едешь? – раздражённо спросила Иден вместо приветствия. – Я не успел на поезд. – Что?! Тишина с той стороны звучала так ошеломляюще, словно мешком по голове ударила. Молчание, ещё несколько секунд молчания. А потом: – Ну спасибо, из-за тебя я не смогу выступить! И кинула трубку. Он тут же перезвонил, но гудки сразу пошли короткими, и вызов завершился автоматически. Ещё и ещё, всё с тем же результатом. Пятнадцать минут простоял на вокзале, безуспешно пытаясь дозвониться, а затем побрёл обратно ко входу в метро, повесив голову, а вернувшись к родителям, просто ушёл в свою комнату и лежал там, уткнувшись лицом в подушку. Не успел, подставил, подвёл, не смог. Из-за него у Иден сорвалось выступление. Следующим утром помчался обратно в общежитие, скорее на её этаж, барабанил в дверь, но та оставалась безучастной: ручка не дёрнулась в ответ, с той стороны не донеслось ни звука. Новые звонки и сообщения оставались без ответа весь день, пока вечером экран не загорелся новым оповещением: «Хватит мне звонить». И пропала. Исчезла на два дня. Показалась в коридоре своего этажа только в понедельник утром, прошла мимо него, сидящего на полу возле двери, и даже не взглянула. – Иден… – Элио поднялся на ноги и тут же подал голос. – Не хочу тебя видеть. Ты мне всё испортил. – Но я же… – Уходи и не пиши мне больше. Считай, что мы расстались, – едко изрыгнула из себя, пока вставляла ключ в замочную скважину, а затем быстро захлопнула дверь перед его носом. *** – Что ты почувствовал в этот момент? – без нажима спросила доктор Морган. – Что земля уходит из-под ног. Элио сидел, уронив голову и закрыв лицо руками. Говорил, не отводя ладоней, обратно накинул на себя капюшон, стараясь исчезнуть из пространства, которое сам и наполнил агонией застарелых картинок из памяти, всё ещё вспарывающих нутро каждым своим мгновением. – Как бы ты назвал это чувство? Веки распахнулись, но глаза видели только сплетение пальцев. Собственных рук, сотворивших весь этот мучительный ад, в который он тогда погрузился впервые. – Вина. – Ты чувствовал себя виноватым за то, что не смог ей помочь? – Да. – Часто в дальнейшем Иден требовалась твоя помощь? – Часто, – отвечал коротко, по-прежнему не в силах давать развёрнутые ответы после всего озвученного, слишком сильно нависавшего над его собственной шеей заострённым клинком. – Какого рода была эта помощь? Физическая, как при переезде, эмоциональная, как при срывах от неудач, или более глобальная. – Всякая. – Можешь привести ещё один пример? Теперь он откинулся всем телом назад, на спинку кресла, и до звёздочек перед глазами зажмурился, поджал губы, растрескавшиеся и искусанные. Когда уже этой пытке придёт конец? Когда доктор Морган перестанет препарировать его прошлое? Когда Адам уйдёт домой? Когда он сам вернётся к Иден?.. *** – Не звони мне больше! Крик в трубку, и вызов завершён. В который раз. Этот момент наставал слишком часто, но менее болезненным от своих повторений ни капли не становился. Вот и сейчас сердце разрывалось на части от мысли, что она вновь ушла, вновь оставила его одного, без своего света, без своей любви. Он не помнил, как доехал до дома Адама, как позвонил в дверь и оказался тут, на диване, пока его друг молча смотрел тревожные новости с другого конца земного шара о какой-то новой неведомой болезни, поражающей всё больше и больше людей. – Иден ушла. – Не в первый раз, – бесцветно прокомментировал его слова Адам. – А я даже не знаю, куда она уехала. Что мне делать? – поза в точности повторяла ту, в которой он закончил свой предыдущий рассказ доктору Морган – такая же сокрушённая, упадническая, разбитая, словно по затылку треснули обухом топора, и теперь голова буквально раскалывалась на части. – Что делать, что делать… снимать трусы и бегать, – саркастически отозвался Адам, только смеяться в конце не спешил, а вместо этого повернулся к нему лицом и продолжил, – в твоём случае, это стоит воспринять как руководство к действию. Элио наконец убрал руки от лица и изумлённо уставился на него. – Чё?.. – Хуй через плечо, – он обратно уставился в телек, но говорить не перестал. – Не у меня в гостиной, конечно, а в спальне у какой-нибудь случайной девахи, которую ты подцепишь в любом баре. – Чё ты несёшь… Я не собираюсь изменять Иден, – возмущённо запротестовал Элио. – Зато она совершенно точно собирается. В очередной раз. И мож уже даже изменяет. И ничего не мешает тебе пойти и тоже трахнуть кого-нибудь. – Да хорош чушь пороть! Она мне такого не простит, если узнает. – Так вы же расстались, – тут же парировал Адам. – Так я вернуть её хочу, а не испортить всё окончательно. – Было бы тут ещё что портить… – пробурчал себе под нос он и отвернулся обратно к экрану. Всю следующую неделю Элио прожил у Адама. Это помогало справиться и с не проходящей болью, и со страхом одиночества, и с переживаниями от критики недавно вышедшего первого полноформатного альбома. Неделю же спустя телефон ожил в долгожданном звонке. – Привет, мне нужна твоя помощь, – как-то тихо и немного путанно проговорила на том конце Иден. – Опять она? – разочарованно выдохнул Адам и сделал глоток своего утреннего кофе. – Тщщщ, – Элио замахал на него рукой, а сам весь подобрался, как будто внутри него снова лампочку включили, погасшую семь дней назад. – Привет, что случилось? – Ты должен забрать меня. Понятно, опять влезла в неприятности. Затусила с кем-нибудь и теперь не знает, как избавиться от назойливой компании. – Где ты? Я сейчас приеду. – Я… в Шеффилде, – звучала так медленно, что Элио быстро догадался – нетрезва. Возможно, под чем-то. – Что ты делаешь в Шеффилде? – выпалил фразу раньше, чем успел подумать, что и Адам услышит название города, в который унесло Иден. – Просто забери меня, это что, так сложно? – раздражённо ответила она и бросила трубку. – Нет, – тут же покачал головой Адам, – нет, я не дам тебе свою тачку. – Ну пожалуйста, – взмолился Элио. – Она опять там упоролась, да? – он тоже обо всём догадался, чай, не впервой ему смотреть этот спектакль. – Я не знаю, – тут же соврал Элио. – Я не дам тебе машину, она её всю заблюёт. – Не заблюёт, я прослежу. – Блять, Элио… – Адам с недовольным видом вышел из-за стола и злобно зыркнул на него. – Может хватит уже играть в рыцаря в сияющих доспехах, а? Она этого всё равно не ценит. – Ты не знаешь наших отношений, просто помоги мне, – с измученным лицом взмолился Элио. – Вот же сука… – разочарованно протянул он и ушел с кухни. – Адам, – крикнул ему вслед, – Адам! Ты дашь тачку? – Нет! – донеслось откуда-то издалека, а через пару минут он вернулся, уже натянув на себя джинсы. – Я поведу, а ты будешь сидеть и смотреть, чтобы… – запнулся от того, как хотелось сказать «эта мелкая проблядь», но сдержался, проглотил слова, – …она опять не изгваздала мне весь салон. *** – Мы приехали в Шеффилд через несколько часов. Она вышла на улицу, села в машину, и мы двинули обратно в Лондон, – коротко завершил свой рассказ и сглотнул, снова глядя на пейзаж позади стекла. – Иден была не трезва? – Совсем нет, – слегка помотал головой из стороны в сторону. – Нанюхалась наверно, я не знаю, она так и не рассказала. – С кем она провела эту неделю? – С какой-то группой. Кто-то из её знакомых играл на басу, она увязалась за ними и… и вот. Они там неделю зависали, курили, употребляли что-то и… – он замолчал, проглотил слово, которое напрашивалось вылезти изо рта, но чужим поучением испуганно скрылось, поджав хвост. – Из-за чего вы изначально поругались? – Я уже не помню точно, – веки надвинулись на глаза, но не чтобы вызвать в сознании черты прошлого, а чтобы отстраниться от настоящего. – Что ты чувствовал, когда она бросила трубку и сказала больше не звонить? – Что опять сделал ей больно чем-то, – он задумался, приподнимая слои наложившихся воспоминаний, перелистывая их как календарь, прикладывая даты и события друг к другу, пока в голове не собралось более-менее цельное изображение. – Тогда как раз вышел альбом, и мы часто ссорились… я наверно слишком много про него говорил. – Как часто подобные выходки случались у Иден? – терапевт что-то быстро записала, а затем вновь взглянула на него. – В последние лет пять всё чаще, – Элио опять спрятал лицо в замке ладоней, избегая устремлённого на себя взора. – За них ты тоже чувствовал вину? – Да, – короткое, твёрдое, уверенное. Всегда «да». – А вышедший альбом – какие эмоции вызывал он? – неожиданно сменила направление разговора терапевт. От столь резкого поворота Элио опять напрягся всем телом, чуя подвох, но сама суть вопроса подтолкнула совсем в иную степь – наполненную восторгом и лёгкостью на душе, так что скованность в мышцах отступила так же быстро, как пришла. – Радость. Волнение. – А когда Иден исчезла, ты переживал? – Конечно. – Элио, в чём разница между волнением и переживанием? – спросила она и отложила очки на столик рядом с собой, отчего он даже немного встрепенулся, но рук от лица так и не убрал. Впервые она проделала этот нехитрый жест, и его новизна подсказывала, что за простейшим вопросом скрывается нечто важное. Впрочем, как – простейшим… – Я… я не знаю, – сдавленно проговорил он, хоть голос и вышел предательски удивлённым. Доктор Морган перелистнула страницу блокнота и развернула его чистой стороной к Элио. Клетка фаланг позволяла лишь обрывочно рассмотреть, что терапевт рисовала теперь на бумаге. Линии, казалось, выстроились в схематичного человечка. – Это простой вопрос, но не все способны быстро найти на него ответ. Чувства кажутся нам очень схожими, практически синонимичными, так? – спросила она, и Элио кивнул. – Но у них есть важное отличие. Вектор, – теперь от фигуры на листе бумаги во все стороны разбежались лучи. – Наше волнение направлено наружу, оно выходит из центра на поверхность. Переживание же, – теперь аналогичные чёрточки направились внутрь самого человека, – уходит внутрь. – Прямые линии стали закручиваться, пока не превратились в не распутываемый узел. – Оно копится там, переваривается, пережёвывается. Это очень упрощённое объяснение, но весьма наглядное. Лаконичность её схемы и слов позволила ему перестать отгораживаться и взглянуть наконец на рисунок целиком, проникнуться его глубоким, но лежащим на ладони, смыслом. – Альбом заставлял тебя волноваться, а Иден – переживать. Со многими другими эмоциями суть примерно та же: грусть и печаль, злость и обида, – доктор Морган сделала небольшую паузу, прежде чем продолжить, – так и с чувством вины. Теперь Элио сам уставился на неё, но уже не понимая, к чему она клонит, ведь подходящей пары для вины, как у волнения и переживания, не было. – Главное отличие вины в том, откуда она исходит. Бывает истинная вина, которая, как и волнение, идёт из нас самих. Когда мы сознательно нарушаем договорённости, например. А бывает вина навязанная, и она идёт со стороны. Истинная вина побуждает исправить ошибку. Навязанная – парализует, заставляет оправдываться. Он смотрел на бедного человечка, окружённого хаотичными линиями со всех сторон, и видел в нём себя. Одновременно взволнованного и переживающего, виноватого снаружи и внутри. Прикованного цепями к реальности и стянутого беспорядочными жгутами где-то в глубине.