Смелость быть собой

Шейн был действительно лучшим в том, что делал. Его упорство и трудолюбие сделало его капитаном канадской команды. Он был быстрым, лидировал по очкам — стал лучшим игроком в своей лиге, поэтому совсем скоро кто-либо перестал предавать всякое значение тому, что он омега. Он был умным — с высоким хоккейным айкью, как о нем говорили, талантливым и дисциплинированным. Его путь в хоккее складывался правильно, хорошо — Шейн чувствовал невероятный эмоциональный подъем, гордость, и был уверен в своих силах. Розанов был единственным, кто был на его уровне в плане достижений, и Шейн не мог отрицать, что тот был ему достойным соперником. Он сидел на трибунах, и наблюдал за тренировкой российской команды. Розанов играл жёстко и агрессивно — за что его многие не любили, в том числе и Шейн. Хоть, казалось, они идут по одному пути, буквально нога в ногу, достигали своих высот они по-разному. Шейн ощущал лёгкую тревогу — на него возлагали большую ответственность, предстоящий матч был слишком важен для него. К сожалению, в том матче Канады против России Шейн впервые почувствовал горький вкус поражения и неоправданных ожиданий. Он с трудом выдержал довольный взгляд Розанова. — Увидимся на драфте. Серебряная медаль тяжёлым грузом висела на его шее. Впервые он ощущал себя таким раздавленным: он с самого начала знал, что Розанов хороший игрок, возможно действительно лучший, но только сейчас в полной мере осознал, какую роль их соперничество играет в его жизни. И насколько унизительным является ощущение поражения именно ему. Ему больше не нужно было доказывать, что омеги хороши в хоккее, но кажется, перед ним возник новый вызов, новая задача. Одно поражение не делало его плохим игроком, он по-прежнему не сомневался в своем таланте, но знал, что может, и должен сделать больше, стать ещё лучше. На драфте его выбрали вторым, что становилось уже какой-то неприятной закономерностью — потому что Розанова, конечно же, выбрали первым. Шейна задрафтовали "Монреаль вояджерс", и он очень был горд собой: это была по-настоящему крутая, легендарная команда, и всего в часе езды от его родного города. Розанов же будет играть за "Бостон Рейдерс", а это значило только одно — в будущем им часто придется сталкиваться на льду, и их соперничество только набирает свои обороты. Шейн не был расстроен этим фактом — он был уверен в своих силах, и не боялся трудностей. А если быть честным, то где-то в душе он был даже рад — они будут видеться пускай не часто, но регулярно, и это по каким-то иррациональным причинам ему нравилось. Он краем уха слушал разговор мамы с представителями Монреаля о том, что они будут рады видеть омегу в своей команде, и смотрел на Илью, который стоял рядом с отцом и представителями Бостона. Он выглядел отстранённым, будто происходящее не приносило ему такого уж удовольствия. Шейн не испытывал больше такого разрушительного разочарования, как после поражения в финале, но не мог не оценить злую иронию — жизнь второй раз щёлкнула его по носу при помощи этого самодовольного мудака. Их отправили на фотосессию, где в центре, уверенный в собственной неотразимости, сиял Розанов — он был так горд собой, что кажется его плечи стали ещё шире, он давил на Шейна одним своим присутствием, но это не ощущалось плохо — просто немного странно, скорее волнительно. Позже лёжа в постели, в своем номере, он не мог перестать думать. Последние полгода он ощущал себя помешанным на Розанове, и у этого были объективные причины, но Шейн чувствовал, что есть ещё что-то, что не даёт ему выбросить из головы мягкие, короткие кудряшки, кривоватую улыбку и его запах. Он пах костром, дымом, немного свежескошенной травой и чем-то терпким. Это было странно, ему нужно было перестать думать о Розанове. В те моменты, когда мысли слишком давили на него беспрерывным потоком — он отвлекался интенсивными физическими нагрузками, проводил время в зале, тратя энергию на то, чтобы стать сильнее, выносливее. Конечно, Розанов тоже оказался одним из тех, кто посещает тренажерный зал около полуночи. Может именно это упорство и делало их отличными от остальных? Он встал на соседнюю дорожку с Шейном, и снова превратил все в соревнование. Они постепенно увеличивали скорость, и бежали на износ, пока Шейн не ощутил жженние в мышцах. Он чувствовал, что находится на пределе своих возможностей, а Розанов выглядел так, словно это для него только разминка. Шейн был немного взбешён, потому что какого-то хера Розанов был тем, кто курит, и бегает быстрее остальных одновременно. Это раздражение начиналось где-то в районе живота, и волнами разливалось по телу. Его странным образом восхищало, то какой Розанов выносливый и сильный. Они оба были потными и разгоряченными, у Шейна даже голова начала кружиться от смешения их интенсивных запахов. Запах Розанова всегда почему-то ощущался ярче остальных альф, но сейчас он окутывал все вокруг, забивался в нос Шейну, не давая нормально вдохнуть. Сидя друг напротив друга они оба пытались отдышаться после пробежки, и Розанов завел с ним разговор. По большей части это была пустая болтовня: обсуждение городов и их команд, пока касание пальцев и брошенная Розановым фраза не вывела его из странного оцепенения. — Мы теперь будем видеться чаще. — Он ухмылялся, снова намекая на их соперничество, и собственное превосходство, но прозвучал так мягко, почти нежно. Неужели он тоже об этом думал? Предвкушая, как и Шейн? Мягкое касание жгло Шейну кожу, он не понимал, что с ним происходит, почему его тело так реагирует, пока не понял, что возбужден. Этот зуд, волнение в животе, странный трепет вызывал в нем Розанов не как соперник, а как альфа. У него комната плыла перед глазами, что это ещё за безумие? — Да, конечно. Уже поздно, и мне пора. — Шейн вскочил на ноги, и выбежал из зала так, словно за ним гнались. Когда за ним закрылась дверь номера, он стал искать подтверждения того, что это бред, он просто что-то себе надумал. Его никогда не привлекали альфы в таком ключе. Он постоянно находился среди них, но гормональная терапия, интенсивные тренировки не рассчитанные на омег влияли на него, делая практически полностью безразличным к сексу. У него была девушка-омега, с которой они оба были одинаково не заинтересованы в близости, поэтому только пару раз поэкспериментировали с прикосновениями, но ничего больше. Он мог иногда помастурбировать член, но это ощущалось просто, как небольшое облегчение. Встав под струю душа, он попытался смыть с себя пот и чужой запах. У него был слегка привставший член, сильнее ощущался зуд внутри, но он так и не решился коснуться себя. Он не мог уснуть, стало даже хуже. Шейн крутился в постели, пока не признал, что мастурбация ему может помочь. Шейн плотно обхватил ладонью свой член, предварительно облизав ее. Немного брезгливо, но за неимением вариантов это годилось. Он дрочил себе, но разрядка не наступала. Крепко зажмурив глаза, он завел пальцы и коснулся сжатого отверстия. Помассировал и ввел один внутрь. Там было тепло и влажно, он добавил второй, и из его рта почти вырвался стон. Блять, каким же Розанов был горячим. Они были ровесниками, но он выглядел старше и мужественно, был выше и крупнее. Он мог бы вжать Шейна в постель, заменить пальцы своими. Или войти внутрь членом. Черт, Шейна так поразила эта мысль, что она отозвалась во всем теле, он нашел простату, надавил на нее пальцами, а налитый член прижал к животу. Он стал таким жаждущим внутри, и пальцев было мало, но фантазии о его сопернике сделали свое дело — Шейн представлял себя на коленях, ублажающим большой и твердый, сочащийся предэякулятом член. Его так завела эта безумная и неуместная фантазия — он интенсивнее трахал себя пальцами, пока из члена на живот не выплеснулась сперма. Ебать... Кажется, он никогда не кончал так ярко. Ему снова нужен душ, и поскорее забыть сегодняшний вечер. Это просто нервы, последствия того напряжения с которым он постоянно сталкивался, ничего другого.