По дороге к надежде

      Эрухабен никогда раньше не беспокоился о своей смертности.       Старение — дело постепенное, а не мгновенное. Он, конечно, считал и века, и годы, и осознание подкрадывалось к нему постепенно, но факты с самого начала говорили: однажды Эрухабен достигнет собственного упадка.       Его магия не слабела, а неистовствовала, теряла элегантность, отточенность и всякие ограничения. Эрухабен слышал тихий свист, почти ложный голос природы, ощущал её гудение собственным костями, видел её сияние в блеске зарниц и полупрозрачных водопадах Джунглей… Природа обволакивала его со всех сторон, пыталась объять, заявляла права на то, что изначально принадлежало ей.       Эрухабен всегда знал, что вернётся в землю, и не боялся этого.       К восьмому веку у локтя сформировалась гряда морщин, по запястью текли-выступали вены, у рта — излучины, как трещины на высохшей земле. Эрухабен улыбался зеркалу, проводил рукой по — к девятому веку — редеющим волосам, сдувал пыль и молодился скорее из привычки.       Когда ему оставалось чуть меньше пятидесяти лет до тысячи, он заметил собственную вялость и усмехнулся.       Логово Эрухабена было тихо. Его тревожили только лучи заходящего солнца и поскрипывание авторучки по страницам блокнота, когда Эрухабен, стремительно древнеющий дракон, подводил итоги.       Было что-то бессильное в том, чтобы смотреть на приближающийся конец, и не уметь, не желать что-то с этим сделать. Эрухабен думал о пустоте, которую оставлял после себя, о бесплодности своего долгого и могущественного существования, о том, как легко будет эльфам его забыть, а остальному миру — не заметить, что он когда-то вообще был здесь.       Эрухабен писал своё старческое и думал о том, настолько ли важен был покой, стоил ли он того, чтобы сидеть и смотреть на пустые, чистые, полные растраченного потенциала страницы.

• • •

      Когда близнецы появились на его пороге, Эрухабен забыл и блокнот, и рефлексию, и сон, и собственную тоску. Внезапно в жизни появились гораздо более важные вопросы, требующие решения, и Эрухабен полностью отдался в их власть. Кейл и Ким Роксу росли, нуждались во внимании, уходе и максимуме возможностей древнего дракона. Он изгонял пыль из углов, не смотрелся в зеркало и брал в руки авторучку лишь для списка покупок.       До шестилетия детей он практически забыл о своём возрасте, но стоило Олиенну переехать и взять часть обязанностей на себя, Эрухабен осознал своё положение, и на него накатила паника.       Ему оставалось около двадцати лет в лучшем случае — двадцать шесть лет Кейлу и двадцать пять Ким Роксу, даже не расцвет сил по человечьим меркам, по драконьим — совсем ничто. Эрухабен не увидит взросления своих детей, не поддержит их в кризисные периоды, не узнает их логовищ и полностью сформированные, закалённые жизнью характеры. Ему никогда не доведётся злобно зыркнуть на избранницу сына, как и не удастся сына похвалить-подразнить в случае её отсутствия. Эрухабен не узнает, в каком мире будут жить его дети, как долго и с кем.       Он, дракон, самое долгоживущее существо мира, никогда не застанет своих сыновей взрослыми.       Иногда Эрухабен смотрел на Олиенна, бывшего младше его на несколько веков, и не знал, завидует ему или соболезнует.       Однажды Эрухабен умрёт, как того требует естественный порядок вещей. Олиенну придётся собирать осколки сердец, быта и ожиданий, видеть Ким Роксу и Кейла взрослыми, больными и старыми. Он наверняка посетит их могилы, обовьётся кругом них дремучим лесом или безутешно зарыдает…       Каждую, каждую ночь после пожеланий спокойного сна Эрухабен сидел на собственной постели, смотрел на иссыхающие руки, играл магией и отчаянно хотел, чтобы жизнь была проще.

• • •

      Любое мгновение отпечатывалось у Эрухабена на подкорке.       Вернулись дневник, тяжёлые мысли и тихая скорбь. Олиенн смотрел на него как на нечто угасающее и гротескно-ужасающее: не помогали ни мягкие поглаживания плеч, ни долгие, нежные взгляды, ни безмолвно-покорное сочувствие. Дуньте на умирающую лампаду, и пусть она погаснет — здесь не до утешения.       Эрухабен взором постоянно прикипал к детям.       Они как будто чувствовали, что что-то изменилось: Ким Роксу своими не по годам уставшими, взрослыми глазами как будто заглядывал в самую душу, а Кейл умудрялся невзначай говорить и утешать так, что Эрухабену, гордящемуся своим самообладанием, вмиг хотелось плакать.       Его дети были всем. Жизнь вновь обрела смысл только с их появлением, и только из-за них Эрухабен мог печалиться смерти.       Как он мог оставить их, оставить свой призрачный шанс на счастье теперь, когда понял, какая широкая дорога возможностей простиралась перед ним? — Хватит себя изводить, — сказал Ким Роксу в один момент, а в другой уже впал в своё ребяческое состояние и снова сконцентрировался на игре с Кейлом. — Попробую, — глухо, почти неслышно пророкотал Эрухабен.       Его дети играли и наслаждались своей жизнью, возможно, иногда излишне серьёзные, но определённо счастливые. Эрухабен выжигал каждую улыбку на обратной стороне век, запоминал слова и перебирал в мыслях жесты.       Вечер скрадывал звуки в игровых комнатах, прежде бывших сокровищницами. Эрухабен смотрел на пляшущие тени свечей и думал о том, как легко гаснет это маленькое пламя. Его блокнот заканчивался, исписанный почти от корки до корки.

• • •

— Хватит хандрить, Хабен, — встряхнул волосами Олиенн, — дети уже извелись, не знают, что делать с твоим настроением.       Эрухабен слишком медленно осознавал болезненную правду. Он никогда не умел смиряться и теперь расплачивался за это дороже, чем ожидал. — Что я должен делать?       Глаза Олиенна расширились. Неслыханная для дракона уязвимость, удивительная прямота и честность, неожиданно спокойная реакция… В последнее время с Эрухабеном происходило множество невозможных вещей. — Люби их, — просто ответил Олиенн. — Думай о них, а не о себе. Не о будущем, а о настоящем.       Эрухабен тихо усмехнулся, сжал руку в кулак и кивнул. Не зря он обратился к этому дракону, явно не зря.       Даже в своей скорби по другим Эрухабен оказался эгоистом. Вот тебе и древнейший. Разве мудрость не шла в комплекте с возрастом?

• • •

— Больше не бойся, — Кейл протянул ему кувшин.       Эрухабен с интересом взял вещицу в руки. От него отчётливо несло магией, древней, накопительной и почему-то ветреной. Элементали запищали наперебой, и у Эрухабена не было сил их выслушать. Ким Роксу слишком очевидно чего-то ждал и в упор пялился на Эрухабена. В его руке покоился золотой хлыст. — Я не ждал подарка, но…       Кувшин так наполнился водой, что полилось через край. — Пей! — Голосом командира потребовал Ким Роксу.       Так он говорил только в действительно важных случаях, и Эрухабен решил попробовать, зная, что почувствовал бы яд, если бы в воде он был.       Вода оказалась самой вкусным, что он когда-либо пил. Казалось, что он утолил жажду самой жизнью, и реки-морщины потекли вспять; природа отступила, позволив дышать, и боль переплавилась в силу.       Ким Роксу расплылся в зубастой ухмылке, а Кейл своим объятием чуть не сбил Эрухабена с ног. — …Спасибо.       Эрухабен зарылся пальцами, больше не дрожащими, в волосы своего старшего сына, и жестом подозвал младшего. Прижимая их к груди, он чувствовал себя живым как никогда.       Он не знал, как, но знал, что эти девятилетние близнецы спасли ему жизнь.       И если в тот день на макушки детей тихо упали жемчужины драконьих слёз, это не касалось никого, кроме Олиенна, за руку которого Эрухабен цеплялся всю нервную, радостную, бесконечно-предвкушённую ночь.