Человеку нужен человек

      Минхо приходит на каждую репетицию к концерту.       Он просто сидит в стороне, наблюдая, как Черён смеётся с остальными. Он радуется, что её так радушно приняли в коллектив, во главе которого были Банчан и Чанбин — оба из музыкальной школы, они бы смогли помочь Черён.       Рядом крутится Хёнджин — он выступает с танцем. Очень волнуется, постоянно твердит, что не справится и у него ничего не получится. Когда он двигается, даже некоторые парни подвисают, но Хван настолько в своей стихии, что не замечает взглядов.       — Минхо, ты не выступаешь? — рядом сел Сынмин.       — Нет, — он даже не задумывался об участии. Что он там будет делать? — А ты?       — Тоже нет, — вздыхает Сынмин. — Я думал спеть песню, но ужасно боюсь один выходить на сцену, думал предложить тебе.       Минхо удивлённо посмотрел на друга:       — Сыни, у меня ужасный голос.       — С ума сошёл? Кто тебе такое сказал?       — Я, — он запнулся. — Сам так думаю.       — Это не так. Мы можем выбрать песню и…       — Нет, Сынмин, извини, я не буду петь. Сынмин покачал головой:       — Ладно, спрошу ещё у кого-нибудь.

***

      Время концерта приходит быстро. Весь класс участвует: в спектаклях, сценках, песнях или танцах. Участвуют все, кроме него.       — У меня самая важная миссия, — смущается Минхо, — я буду снимать вас на камеру. Он улыбается, демонстрируя камеру в руках. Он даже рад, что не нужно выходить на сцену, волноваться, привлекать к себе внимание. Можно остаться в тени, быть невидимым наблюдателем. Но всё равно чувствует себя лишним. Пустым местом, которое просто занимает стул в углу.       Вокруг суета, смех, объятия перед выступлением. Кто-то поправляет костюмы, кто-то повторяет слова, Хёнджин в сотый раз просит посмотреть его движение. Минхо улыбается, кивает, поднимает большой палец.       Его никто не обнимает. Никто не проверяет, всё ли у него в порядке. Он просто часть интерьера, предмет мебели с камерой в руках.       Он снимает, весело улыбаясь, показывая большой палец другой рукой. А в груди разрастается что-то холодное. Ему кажется, что если он сейчас перестанет улыбаться, то просто исчезнет. Испарится. И никто не заметит.       Минхо замирает, когда видит свою Черён на сцене.       Она в чёрном пышном платье в пол. Волосы завиты. Гитара, перекинутая через плечо, даже не выбивается из образа. Всё очень красиво. Так красиво, что Минхо забывает дышать. Она там, в свете софитов, а он здесь, в темноте зрительного зала, спрятанный за объективом камеры. Между ними сцена, несколько метров, которые сейчас ощущаются километрами.       Аккорды знакомой песни льются в зал. Песня грустная, старая, не многие её знают, но проникаются все.       Неожиданно для Минхо Черён начинает петь. Сначала неуверенно, робко, но, закрыв глаза, она полностью отдаётся музыке, усиливая свой красивый голос.       У Минхо дрожит камера, картинка скачет. Он в восторге и одновременно в смятении. Ведь у них — у НИХ — «голоса не для песен». Так сказала она. Так он принял.       Он смотрит на неё через объектив и впервые за долгое время чувствует себя по-настоящему чужим. Она там — настоящая, живая, талантливая, раскрывается перед всеми.       А он здесь — за стеклом, за линзой, за улыбкой, за пластырем на запястье.       Черён звучит волшебно. А Минхо молчит. Всегда молчит. И в этом молчании тонет. Он опускает камеру на секунду, просто смотрит на неё своими глазами, не через экран. И его накрывает осознание: она растёт. Меняется. Становится кем-то большим. А он один. Совершенно один.       Он снова поднимает камеру, потому что смотреть на неё напрямую слишком больно. В камеру легче — там картинка плоская, ненастоящая, не ранит так сильно.       Песня заканчивается. Зал взрывается аплодисментами. Минхо аплодирует тоже, прижимая камеру к груди одной рукой, хлопая другой. Черён кланяется, улыбается, ищет кого-то глазами в зале. Находит. Улыбается ему.       Минхо улыбается в ответ — привычно, на автомате, широко. И машет рукой. А внутри всё кричит: «Ты теряешь её. Ты уже потерял. Ещё до того, как всё закончилось».       Но он продолжает улыбаться. Потому что улыбаться легче, чем признаться себе, что одиночество — это не когда ты физически один. Одиночество — это когда ты смотришь на человека, которого любишь больше всего на свете, и понимаешь, что никогда не сможешь быть для него достаточно хорошим.       Достаточно талантливым. Достаточно смелым. Достаточно живым.

***

      Их отношения снова на паузе.       Видятся они в основном в школе. Идёт подготовка к экзаменам. Плюс, они записались на Автовождение и если они сдадут билеты, их могут допустить до полноценного экзамена для получения водительских прав. Ещё задают много домашней работы, столько, что к вечеру слипаются глаза и не хочется ничего, кроме тишины.       Они переписываются в различных мессенджерах, даже через простую электронную почту — когда-то это казалось романтичным, теперь просто функциональным. Сухие сводки: «Как дела?», «Ты понял то задание?», «Спокойной ночи». Но всё равно этого мало.       И одновременно — слишком много. Потому что каждое сообщение напоминает: ты должен что-то чувствовать, должен скучать, должен хотеть. А Минхо всё чаще ловит себя на мысли, что просто ставит галочку: написал, ответил, выполнил норму.       После концерта Черён действительно зовут в музыкальную школу. Теперь она учит нотную грамоту, дотошно объясняя всё Минхо в редких разговорах. Она светится, дышит новыми знаниями, говорит на языке, который он не понимает. Минхо радуется за неё — честно, по-настоящему радуется. Но где-то глубоко, в самом тёмном углу, шевелится гадкое чувство: она уходит. Не от него — вперёд. А он остаётся.       Они больше не обсуждают ничего, кроме предстоящих экзаменов или музыкальных уроков Черён. Раньше они могли молчать вместе — и это было наполнено смыслом. Теперь молчание стало пустым. Тягучим. Неловким.       Всё чаще он ощущает себя уставшим именно после разговоров с ней. Не после домашней работы, не после наблюдения за братиком, а после неё. От того, что приходится подбирать слова. От того, что её счастье почему-то отдаёт горечью. От того, что он не знает, как сказать: «Я тоже хочу, чтобы ты мной горела так же, как этой дурацкой музыкой».       Очередная ссора назревала и была рядом.       Минхо даже не удивился. Он уже знал, какая реакция последует, после того как согласился на совместный танец с их танцорами на выпускной. Хёнджин ходил за ним хвостиком всю неделю, упрашивая, и Минхо с удовольствием согласился. Танцы он любил. Это было единственное место, где он не думал. Где тело двигалось быстрее мыслей. Где можно было просто быть, не анализируя. Поэтому он сказал — да.       — Нет. — твёрдо звучит голос Черён в полумраке подъезда.       Они снова здесь, возле двери квартиры Минхо.       Она пришла после очередного занятия, вся сияющая, в предвкушении счастья на его лице. А он огорошил её такой «неприятной» новостью. Её лицо погасло. Мгновенно. Как будто кто-то щёлкнул выключателем.       — Черён, мы уже начали репетировать.       — Я сказала нет. Я не иду на выпускной.       Минхо глупо поморгал, пытаясь сопоставить услышанное. Она не идёт. Но при чём здесь он?       — Ну, а я иду, — медленно, почти по слогам, проговорил он. — Я не понимаю, почему ты не идёшь? И почему мне нельзя выступать?       — Там Дахён.       — Там почти половина нашего класса.       — Мне плевать, Минхо. Я вообще не понимаю, зачем тебе это. Она дуется. Начинает злиться. Её губы сжимаются в тонкую линию — он знает этот жест. Дальше будет хуже.       — Я думала, нам с тобой не нужен этот никому не сдавшийся «праздник».       — Это наш выпускной. Туда придут наши родители.       — Мои не придут.       Холод в голосе Черён ожидаемо прорезал воздух. Минхо вздохнул. Он знал про её родителей, точнее помнил про родительницу. Знал, что дома у неё всё сложно. Знал — и поэтому всегда уступал. Всегда прогибался. Всегда говорил: «Хорошо, как скажешь».       Но не сейчас.       — Я хочу пойти на этот, как ты сказала, «никому не сдавшийся праздник».       — Если пойдёшь, я обижусь.       — Господи, ну что за бред, Черён?!       Он не сдержался, повысил на неё голос. В подъезде метнулось эхо, испуганно заметалось по стенам.       — Бред — это идти туда. Тебе какие-то одноклассники дороже меня?!       — Да дело же не в этом! Дело в воспоминаниях, в символическом прощании со всеми. Я хочу запомнить этот день. Хочу фото с родителями. Хочу просто… побыть нормальным.       Черён недовольно фыркнула. В её глазах плескалось что-то тёмное, липкое. Она смотрела на него так, будто он предатель. Будто выбрал не ту сторону.       — Ну и иди. Танцуй там со своими шлюхами, пока я буду страдать дома одна. Слова ударили под дых. Грязно. Больно. Несправедливо.       — Ты… ты правда так думаешь? — тихо спросил Минхо. Голос сел, почти сорвался на что-то напоминающее всхлип.       Она не ответила. Развернулась. Спустилась, зло хлопнув дверью.       Звук удара металла о металл ещё долго вибрировал в тишине подъезда.       Минхо вновь вздохнул. Глубоко. Прислонился лбом к холодной двери.       Бежать за ней? Объяснять? Извиняться?       Он поймал себя на мысли, что не хочет.       В подъезде гулко, пусто, холодно. Как у него внутри.       Он опускает глаза на свои руки. Пластырь на запястье сбился, торчит некрасивым лоскутом. Медленно, глядя в одну точку, он прижимает пальцы к тому месту, где под пластырем прячутся заживающие царапины.       Сначала просто давит — чувствует пульс, тепло, лёгкое покалывание.       Потом сильнее.       Ещё.       Ногти впиваются в кожу, раздирая тонкую корочку, которая успела образоваться за последние дни. Боль приходит не сразу — сначала просто давление, потом жжение, а затем резкая, чистая, почти сладкая вспышка.       Минхо зажмуривается и давит ещё.       Под пальцами становится влажно и липко. Он знает, что сейчас будет, если отнять руку, — кровь, тёмная в тусклом свете подъезда. Но не отнимает.       Боль вытесняет всё остальное. Гнев Черён, её слова, её хлопнувшую дверь, её обиду, его вину, его усталость — всё уходит, смывается этой чистой, честной болью.       Она не врёт. Она не обвиняет. Она просто есть.       Он открывает глаза и смотрит на свою руку. Пластырь теперь насквозь мокрый, тёмное пятно расползается по ткани. Минхо сжимает кулак и чувствует, как по пальцам стекает что-то тёплое.       В груди отпускает.       Он делает вдох. Выдох. Ещё один.       Всё хорошо. Теперь всё хорошо.       Он поднимает голову, смотрит на закрытую дверь своей квартиры, за которой родители, ужин, безопасность. Потом переводит взгляд туда, где несколько минут назад стояла Черён. Пусто.       Минхо, натягивает рукав кофты пониже, скрывая мокрое пятно на запястье.       Завтра будет новый день. Завтра она, наверное, напишет. Или не напишет. Завтра он снова будет улыбаться и делать вид, что всё в порядке.       А сегодня — сегодня есть боль       И это лучше, чем ничего.