Человеку нужен человек

      Они не общаются. Даже не смотрят друг на друга. И Минхо выдыхает — становится чуть легче дышать.       Сначала он ждал сообщения. Проверял телефон каждые пять минут, перечитывал старые переписки. Потом перестал. Потому что каждый раз, когда экран не загорался её именем, в груди что-то сжималось и ныло. А ныть он устал.       Он исправно ходит на уроки, на дополнительные занятия, на уроки по вождению, а потом ещё и в школьный зал, где вместе со всеми репетирует.       Атмосфера очень приятная. Постоянный смех, грохот музыки, разные шутки. Минхо нравится. Пусть он почти не говорит, больше слушает и смеётся, но ему всё нравится.             Здесь никто не ждёт от него слов. Здесь можно просто быть — частью толпы, частью шума, частью чего-то живого.       Танец у них простой, движения несложные, нужно только подтянуть синхронность. У Хёнджина небольшое соло, и он опять волнуется.       — Ну почему всегда я, — после очередного прогона нудит Хван, развалившись возле Минхо.       — Ты красивый и хорошо двигаешься.       — Ты тоже хорошо двигаешься и красивый, может, ты соло станцуешь? Минхо ухмыляется:       — Хван, я не красивый и я танцую как дерево.       — Издеваешься? Ты ведь ходил на балет в началке. А про то, что ты некрасивый, пфф, у тебя точно со зрением порядок?       — У меня минус, я в линзах, и ты это знаешь. Я разучился танцевать, но не видеть.       — Ты точно прикалываешься. Вот кто и некрасивый, так это как раз я.       Их перепалка продолжалась бы ещё долго, если бы не подошедший Сынмин.       — Вы сейчас оба друг другу перегрызёте глотки, — он слегка прокашлялся, улыбаясь. — Мы тут с ребятами подумали, может, ещё песню совместную замутим. Дахён прикольные слова в интернете нашла, осталось только музыку подобрать.       Теперь в их репетициях появилась песня. Они пели хором. Песня была слезливая, про взросление, прощание со школой — то, что надо.       — Моя мать рыдать будет, — сказал Хёнджин, когда они шли вместе домой.       — Ты сам заплачешь, — улыбнулся Минхо и чуть притормозил.       Они сейчас проходили тот самый поворот, где ритуал Минхо никогда не прерывался.       Он замедлил шаг, прикрыл глаза — и облик Черён вспыхнул перед ним. Её улыбка, смех, голос. Как смотрела на него тогда, на пристани, в лунном свете.       Всё здесь. Никуда не делось.       Он почти ругнулся вслух, но вместо этого просто повернулся на этот несчастный поворот. Он бы не простил себе, если бы не повернулся. Если бы хоть раз позволил себе пройти мимо, не вспомнив.       — Минхо, ты чего? — Хван уже отошёл на несколько шагов, недоумённо оборачиваясь на друга.       Заныли ранки на запястье. Захотелось нажать на них. Сильно. Чтобы вытеснить ею всё, что вспыхнуло внутри.       — Ничего, просто. Пошли.       Они пошли дальше. Хёнджин что-то рассказывал про своё соло, про страх облажаться перед всеми, но Минхо слушал вполуха. Он сжимал и разжимал кулак в кармане куртки.       Просто чтобы напомнить себе, что он ещё здесь.       Нужно было прекращать. У него не так много кофт с длинными рукавами, а весна уже вступала в свои права. Скоро придётся ходить в футболках, и тогда все увидят. Увидят и начнут спрашивать.       А он не хочет объяснять. Не хочет врать. Не хочет, чтобы на него смотрели с жалостью или брезгливостью.       Он просто хочет, чтобы перестало болеть внутри. А снаружи — это единственный способ, который работает.       Он снова сжал кулак. Теперь сильно — ногти вонзились в ладонь.       Рядом засмеялся Хёнджин, и Минхо заставил себя улыбнуться в ответ.       Всё хорошо. Всё просто отлично.

***

      На очередном занятии по вождению их огорошили новостью: сдача экзамена уже скоро.       Хёнджин, сидевший рядом, громко и показушно стукнулся лбом об стол:       — Я ещё часы не накатал.       Возмущения и недовольства постепенно охватывали всех. Кто-то застонал, кто-то закидал учителя вопросами, кто-то просто выругался себе под нос.       Учитель пытался успокоить разбушевавшихся подростков, но ещё больше распалил их, сообщив, что правила немного изменились, и теперь две ошибки в билете грозят пятью дополнительными вопросами.       Хван рядом почти застонал:       — Я ещё и половину не выучил.       Минхо тоже судорожно перебирал в голове уже выученное, с лёгкой паникой понимая, что этого недостаточно. Зато он уже отъездил свои часы. Он просто потратит несколько факультативных часов на изучение билетов по вождению — ездить он очень хотел. Это было что-то своё. Что-то, что принадлежало только ему. Не школе, не отношениям, не Черён. Просто дорога и он.       Время экзамена пришло очень быстро.       Билет попался лёгкий — ни одной ошибки. Минхо несколько раз перепроверил ответы, боясь поверить своей удаче. Но всё было верно.       Они сидели все в одном кабинете. Нужно было ждать, когда выйдет основное время, чтобы ехать на полигон.       Он обвёл взглядом сидевших — почти все закончили писать. Кто-то тихо перешёптывался, кто-то тупо смотрел в стену, переваривая ожидание.       Черён сидела с накинутым капюшоном, уткнувшись в телефон. Он мысленно пожелал ей удачи — водить машину была одна из её мечт.       — Вы серьёзно?! — голос Хвана резанул по ушам. — Это нечестно!       Он зло бросил исписанные листки, схватил свою сумку и почти побежал на выход.       Минхо заметил слёзы на его лице. Хван не сдал.       После дальнейшей проверки выявился ещё один несдавший. По итогу — лишь двое не сдали билеты. Значит, все остальные, почти тридцать человек, едут на полигон.       Их вызывают вразнобой по фамилиям. Все волнуются, ожидая своей очереди. Кто-то ходит кругами, кто-то беззвучно шевелит губами, повторяя правила, кто-то залипает в телефон, делая вид, что ему всё равно.       Черён подходит к нему.       Она встаёт рядом, тяжело вздыхая:       — Я скучаю.       Минхо не смотрит на неё. Он наблюдает, как очередной сдающий криво заезжает в гараж. Не сдал. Парень выходит из машины красный, злой, готовый провалиться сквозь землю.       — Минхо. Мы можем поговорить?       — Конечно. Только давай не сейчас.       Он отмахивается от неё, ощущая тяжесть отказа. Как от мухи отмахнулся. Слова выходят сухими, чужими. Он чувствует, как она застывает рядом. Как воздух между ними становится ледяным.       Но он не оборачивается.       Вызывают Черён. Она идёт к машине, не оборачиваясь. Минхо смотрит ей в спину и зачем-то задерживает дыхание.       Ведёт она хорошо — это видно даже со стороны. Плавно, уверенно, красиво. Но потом — злополучный гараж. Колесо чуть заезжает за линию.       Не сдала.       Она выходит из машины почти гордо, скрывая, как расстроилась. Минхо видит это — видит, как дрожат её губы, как она сжимает кулаки, как прячет глаза. И не может не подойти.       — Ты молодец. У тебя есть шанс на пересдачу.       — Да, есть, но там уже нужны будут деньги.       Она говорит это так, будто деньги — последняя преграда между ней и мечтой. Будто она уже привыкла, что всё, чего она хочет, упирается в цифры, которых у неё нет.       Они ещё немного стоят молча. Он хочет обнять её. Хочет сказать, что всё будет хорошо. Хочет пообещать, что найдёт эти деньги, заработает, украдёт, но сделает. Но не говорит. Потому что не знает, имеют ли теперь его слова хоть какой-то вес.       — Ли Минхо! — вызывают его.       Он нервничает. Сильно. Ладони потеют, руль скользит в руках. Длинные рукава мешают — он то и дело поправляет их, дёргано, нервно. Но проезжает почти всё идеально.       И заезжает в гараж. Так же идеально.       Осталось сдать «город».       Он выходит из машины, и внутри разливается что-то тёплое, почти забытое. Гордость? Радость? Он уже не помнит, когда чувствовал это в последний раз.       Он радостно несётся к тому месту, где оставил Черён, даже не слыша, что ему говорит инструктор. Он хочет поделиться с ней. Хочет увидеть её улыбку. Хочет, чтобы она порадовалась за него.       Но там, где они стояли, её нет.       Он рассматривает небольшую толпу глазами, лихорадочно сканирует лица, фигуры, силуэты. И замечает уже удаляющуюся спину Черён. Она просто ушла.       Даже не оглянулась.       Улыбка на его лице трескается — медленно, как лёд под ногами. Получается болезненно. Криво. Фальшиво.       — Молодцы, вас осталось семь, — бодро говорит инструктор, — сейчас сразу и сдадим.       Минхо словно в тумане. Он залезает в машину, почти не слыша, что говорят вокруг. Голоса звучат приглушённо, будто через толщу воды. Перед глазами — только удаляющаяся спина. Только то, как она ушла, не попрощавшись.       Они сменяют друг друга за рулём, потом радуются, видя в документе заветную подпись. Минхо смотрит на чужие счастливые лица и чувствует, и не чувствует, кажется, ничего.       Приходит его черёд, он последний.       Он ведёт машину. Когда успел сесть? Что это за знак? Почему вокруг так много машин?       Он не понимает.       Мысли разбегаются тараканами. Он пытается собрать их в кучу, но они не слушаются. В голове — пустота и гул. И эта спина. Уходящая. Навсегда.       — Остановите машину, — голос инструктора серьёзный. Минхо жмёт на тормоз.       — Итак, я думаю, вы понимаете свои ошибки. Но вот главные: вы не пристегнулись, не показывали поворотники, не соблюдали положенную скорость на некоторых участках и остановились в неположенном месте.       Что ему говорили дальше, он уже не слышал.       Он не сдал.       Минхо выходит из машины на ватных ногах. Документ, в котором должна была появиться заветная подпись, так и остаётся пустым.       Его подвезли до дома. Он не помнит, как приехал.       Он поднимает руку, сжимает кулак. Хочется ударить. Почувствовать хоть что-то.       Минхо ещё не понимает, что боль снаружи не заглушает боль внутри.       Она просто живёт рядом.