Часть 14
25 февраля 2026 г., 21:35
— Давайте так, — Хёнджин встал в позу оратора, водрузив одну ногу на стул для пущей важности. Его глаза горели тем особенным огнём, который появлялся только когда он придумывал очередную авантюру. — Выпускной у нас после экзаменов, там и основная гулянка, родители, цветочки, сопли. Но! — он театрально поднял указательный палец к потолку, и парочка человек действительно машинально проследила за ним взглядом, будто ожидая увидеть там ответ на все вопросы. — На выпускном будут родаки. Сами понимаете, полный фейсконтроль.
— Ну да, — Дахён энергично закивала, её хвостик смешно подпрыгивал в такт. — Выпивка, конечно, будет, шампанское там, для галочки. Но нам же этого мало, правда?
— Зришь в корень, — Хван перевёл палец на неё и одобрительно щёлкнул большим по указательному, будто ставя печать на гениальной идее. — Поэтому предлагаю устроить отдельную тусу. Чисто для своих.
Минхо сидел в углу спортзала, прислонившись спиной к холодной стене, и наблюдал за этим спектаклем как из-за стекла. Обсуждение длилось уже почти час. Бесполезный, высасывающий силы час. Он поймал себя на мысли, что лучше бы они просто танцевали. В танце хотя бы не надо было делать вид, что тебе не всё равно, где и когда они будут пить дешёвое пиво.
Спор разгорался, затухал и разгорался снова. Сравнивали графики, календари, лунные фазы, кажется. Кто-то кричал, что не может в пятницу, потому что бабушка приезжает, кто-то — что в субботу у него дополнительные. Минхо молчал. Его график был пуст. Абсолютно. Если не считать редких встреч с книгой и бесконечного ожидания чего-то, что уже всё равно не случится.
Наконец, когда страсти накалились до предела, Хёнджин вскочил на стул уже по-настоящему, рискуя сверзиться и сломать свою идеальную причёску.
— Всё, решили! — он взмахнул руками, как дирижёр. — Встречаемся перед началом экзаменов. Есть же у нас пара выходных перед всем этим кошмаром?
Нестройный гул голосов подтвердил: да, пара дней есть.
— Отлично! — Хван довольно потёр руки. — В первый день отдыхаем, тусим, отрываемся по полной. А во второй… — он сделал многозначительную паузу и мечтательно закатил глаза. — Ну, тоже отдыхаем. Только уже от отдыха.
Все засмеялись. Даже Минхо выдавил из себя подобие улыбки — дёрнул уголками губ, на автомате, как дыхание. Хёнджин довольно спрыгнул со стула, чуть не зацепив кого-то локтем. Дата была выбрана, место тоже. Осталось только сообщить остальным, тем, кто не снизошёл до этого «исторического» собрания.
Минхо подумал о Черён. Сообщит ли ей кто-то? Наверное, да. А если нет — что ж, значит, так тому и быть.
***
Ночь обступила его комнату плотным, тягучим коконом. Тишина стояла такая, что, казалось, было слышно, как за стеной тикают старые настенные часы. Минхо лежал на кровати, уткнувшись носом в книгу. Глаза уже слипались, строчки начинали расплываться и танцевать, но он упрямо возвращал взгляд обратно. Ужасы. Он любил их за честность. В них всегда было понятно, кто монстр, а кто жертва. В них монстра можно было победить — осиновым колом, серебряной пулей, святой водой. А что делать, когда монстр живёт у тебя внутри и дышит твоими лёгкими? Рядом на тумбочке настойчиво завибрировал телефон. Коротко, потом ещё, ещё. Сообщения сыпались одно за другим, разрывая ночную тишину электронным визгом. Минхо замер, не отрывая взгляда от книги. Он знал. Знал, чьё имя высветится на экране, если он соизволит посмотреть. И не хотел смотреть. Телефон вибрировал снова. И снова. Настойчиво, требовательно, как человек, который колотит в закрытую дверь кулаками, зная, что за ней кто-то есть. Минхо медленно отложил книгу на одеяло. Обложка с изображением окровавленного клоуна смотрелась почти иронично на фоне его собственного цирка. Он зажмурился, пытаясь удержать внутри тот маленький островок тишины, который выстроил за последние дни. Не получалось. Вибрация врезалась в виски, отдавалась в зубах. Он взял телефон. Разблокировал. Сообщения от Черён заполнили экран — бесконечной лентой, жирными строками, которые, казалось, кричали даже в беззвучном режиме. «Привет» «Ты спишь?» «Минхо» «Я знаю, что ты не спишь» «Ты идёшь со всеми? На эту дурацкую вечеринку?» «Хван мне написал» «Он, конечно, молодец, всем всё разослал» «ТЫ ИДЁШЬ???» Дальше текст превращался в эмоциональные качели. Строки сменяли друг друга, противореча сами себе. «Извини, что я тогда ушла» «Нет, не извини» «Ты даже не написал мне» «Я так за тебя переживала, а ты даже не подошёл» «Блядь Мин ответь!» «Ладно, прости, это я виновата» «Ты вообще меня любишь?» «Я люблю тебя» «Если ты пойдёшь на эту вечеринку без меня, я никогда тебе этого не прощу» «Или прощу? Не знаю» «Просто ответь» «Минхо» «ПОЖАЛУЙСТА» Он смотрел на экран, и буквы расплывались перед глазами. Не от слёз — от усталости. От той всепоглощающей, костной усталости, когда уже всё равно, что там пишут. Он видел каждое слово, но мозг отказывался их обрабатывать. Они падали в пустоту и не находили отклика. Почти легче, — подумал он, выключая вибрацию и блокируя экран. Телефон погас, и комната снова погрузилась в тишину. Но сон ушёл совсем. Растворился, оставив после себя только липкую пустоту и стучащую в висках кровь. Он снова открыл книгу, но буквы теперь были просто чёрными закорючками на белой бумаге. Смысл ускользал. Перед глазами стояло другое — не клоун с книжной обложки, а лица. Смеющиеся лица одноклассников сегодня в зале. И это резало сильнее любых слов. Он пойдёт. Решение пришло само собой, без борьбы. Он пойдёт на эту вечеринку. Потому что он хочет. Хочет хоть ненадолго перестать быть мальчиком, который должен, и стать просто Минхо — семнадцатилетним парнем, который имеет право на глупый смех, на бездумные танцы, на отвратительное на вкус пиво. Пусть алкоголь ему и нельзя, пусть он ему не нравится — но, может, хотя бы он притупит эту вечную боль под рёбрами? Если Черён не хочет идти — это её выбор. Её право. Но запрещать что-то ему? Запирать его в клетке из своей ревности и обид? Нет. Это глупо. Он убеждал себя в этом снова и снова, как мантру повторял, пытаясь заглушить противный голос внутри, который шептал: «А вдруг она права? Вдруг ты действительно плохой?» Он снова взялся за книгу, впился в неё глазами, заставляя себя читать, продираться сквозь строчки, лишь бы не думать. Не вспоминать. Не чувствовать. Сколько он так просидел — минуту, час? — он не знал. Время в этой ночи текло иначе, вязкое, как патока. Скрипнула дверь. Луч света из коридора разрезал темноту комнаты, выхватив из полумрака часть стола, угол кровати, его самого — с книгой в руках, с тёмными кругами под глазами. — Хо-я, — тихий, сонный голос отца прозвучал как гром среди ясного неба. — Четыре утра. Ты чего не спишь? Минхо вздрогнул, обернулся. Папа стоял на пороге, взлохмаченный, в старой футболке, и смотрел на него с той особенной тревогой, которая появляется у родителей только когда дело касается здоровья их детей. — Пап, тут немного осталось, — он виновато приподнял книгу, даже не глядя на неё. — Тебе режим нужен, Минхо. Ты же знаешь. — В голосе отца не было злости, только усталая забота. И от этой заботы вдруг стало тесно в груди. Минхо вздохнул, закрывая книгу. Спать не хотелось категорически, но спорить с отцовским беспокойством было выше его сил. — Я понял, пап. — Давай, ложись. — Папа уже почти закрыл дверь, но задержался, просунул голову обратно. — И завтра, на своей вечеринке… — он помялся, — с алкоголем поаккуратнее. Понял? Тебе его вообще нельзя. — Понял, — эхом отозвался Минхо. Дверь закрылась, отрезав свет. Комната снова утонула во тьме. Минхо выключил светильник и откинулся на подушку, уставившись в потолок, которого не видел. Забота. Она душила его порой. Не потому что была плохой, а потому что напоминала: он немного другой, пациент. Ему нужно соблюдать режим, нельзя волноваться, нельзя пить, нельзя жить так, как живёт большая часть людей. Он сжал кулак под одеялом. Пальцы нащупали неровности свежих ран под пластырем. Нажать? Чтобы почувствовать хоть что-то, кроме этой липкой, удушливой благодарности, смешанной с глухой злобой на весь мир? Нет. Не сейчас. Он устал даже для этого. Он просто лежал в темноте, слушая, как за стеной тикают часы, отсчитывая секунды его жизни, которая, кажется, давно уже ему не принадлежала. Завтра будет новый день. Завтра он встанет, улыбнётся, скажет всем, что всё хорошо. А сегодня… сегодня он позволит себе просто быть. Быть пустым. Быть тихим. Быть собой. Тем, кого никто не видит.***
Он проснулся ближе к обеду. Весь сонный, помятый. Тело будто налили свинцом, а голова болела так, словно внутри черепа кто-то усердно работал отбойным молотком. Сильнее, чем обычно. Намного сильнее. Минхо с трудом сел на кровати, свесив ноги. Комната плыла перед глазами. Он механически проглотил обычную таблетку и ещё одну — от головы. Запил тёплой водой, что уже сутки стояла на тумбочке. Переоделся. Даже чистить зубы не хотелось — язык ворочался во рту тяжёлый, чужой. Подошёл к зеркалу в коридоре, посмотрел на себя. Чёрные круги под глазами, бледная кожа, взгляд пустой. Может, всё-таки не идти никуда сегодня? Он разблокировал телефон и сразу пожалел об этом. Сообщения от Черён заполнили экран — бесконечной лентой, жирными строками. Он листал без эмоций, механически, как пролистывают ленту новостей. Но под конец строчки слились в странный коктейль: «прости меня» сменялось «ты козёл», «я люблю тебя» соседствовало с «ненавижу», «приди» чередовалось с «не смей приходить». Он растрепал волосы пальцами и застыл, глядя в одну точку. Кажется, Хван ему рассказывал про какой-то мессенджер, где не видно, прочитал человек сообщение или нет. Ему бы такой. Очень. Потому что сейчас он чувствовал себя неуютно, прочитав всё это и не ответив. Будто совершил преступление. Будто должен оправдываться. Пока он приходил в себя, в дверь постучали. Минхо напрягся всем телом, замер, считая удары. Сердце ухнуло куда-то в живот. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Пять. Не три. Он выдохнул. Чуть расслабился. Понимая, что никто, кроме него, открыть не может — мама с Чонином в зале, а папа на работе, — он подошёл к двери и повернул замок. На пороге стоял взлохмаченный Хёнджин. Взлохмаченный даже сильнее обычного — волосы торчали в разные стороны, рубашка мятая, глаза горят. — Тебе чего? — буркнул Минхо, не скрывая раздражения. — И тебе день добрый, Минхо, — Хван широко улыбнулся и, не дожидаясь приглашения, перешагнул порог. Оглядел коридор, прихожую, заглянул в сторону зала и тут же перешёл на шёпот: — Родаки дома? — Эм… мама с Чонином в зале, папа на работе. А что? — Слушай, — Хван схватил его за рукав рубашки и потянул вглубь коридора, подальше от чужих ушей. — Можешь со мной сегодня пораньше уйти? Мне помощь нужна. С причёской. А потом ещё туда переться, всё расставлять… У них там что-то вроде самообслуживания, и поэтому… Хёнджин тараторил без умолку, слова сыпались из него как горох, нанизывались одно на другое, и Минхо не успевал улавливать смысл. Он только кивал — недовольно, через силу, но кивал. Хотел он или не хотел идти — теперь уже неважно. Хван припёрся лично, отмазаться не получится. Теперь он точно идёт.***
С причёской Хвана они провозились почти два часа. Тот хотел аккуратно уложить волосы, чтобы кудри не были кудрями, но волосы, как назло, не были и совсем прямыми. Утюжок шипел, комната наполнялась запахом горячего пластика и косметики. Хван крутился перед зеркалом, вертел головой, трогал, поправлял, снова трогал. Минхо к концу этой экзекуции готов был вырубить Хёнджина этим же утюжком. Прямо по голове. Чтобы не мучился. Но когда они наконец вышли и добрались до кафе, настроение чуть выровнялось. Там уже было несколько девчонок — накрывали столы, смеялись, спорили, где чей стакан. Отлично. Дело шло быстро. Хёнджин сегодня блистал. Бордовая рубашка, на ощупь напоминающая бархат, чёрные зауженные брюки — он прямо светился, ловил взгляды, улыбался, шутил. Его стихия. Минхо сегодня тоже решил блеснуть, как говорил Хван, «красотой». Чёрная рубашка, заправленная в такие же чёрные классические брюки. Строго. Просто. Безопасно. Ещё перед выходом Хван расстегнул ему две верхних пуговицы — уверял, что так красивее, видны ключицы, «прям как у модели». А ещё хотел, чтобы Минхо закатал рукава или хотя бы расстегнул запонки. Минхо категорично отказался. Благо эта бестия сама не полезла их расстёгивать. Он сел на небольшой диванчик. Отсюда был виден весь зал, кроме входной двери. В кафе было хорошо. Пришли почти все. Смеялись, танцевали, разговаривали. Кто-то принёс колонку — музыка гремела, но не оглушала. Минхо на удивление легко пошло пиво. Два стакана — не трезвый, но и не пьяный. Голова приятно кружилась, мысли текли медленнее, боль отступила. Он сидел, слушал разговор Сынмина и нескольких одноклассников. Даже участвовал — замечал детали, шутил, и над его шутками смеялись. По-настоящему. Не из вежливости. От пиццы отказался — пиво давило на живот, есть не хотелось. Просто сидел, впитывал эту странную, непривычную атмосферу. Он был здесь. Своим. Частью чего-то. Входная дверь кафе хлопнула в очередной раз. Некоторые курили на улице — они же взрослые, почти. Дверь часто октрывалась и закрывалась. Онне обратил внимания. — Минхо. Голос резанул по ушам. Их компания затихла — резко, будто кто-то выключил звук. Все смотрели за его спину. Он удивлённо повернул голову. Черён стояла в дверях. На ней было пальто — осеннее, не по погоде тёплое, а из-под ворота выглядывал край домашней кофточки. Растрёпанная. Бледная. Глаза красные, лихорадочно блестят. — Нам надо поговорить. Он встал сам — ноги будто сами подняли тело. Не думая. На автомате. Черён стояла потерянная среди этого праздника, чужая, выбивающаяся. Минхо сделал шаг к ней. Потом ещё один. Она развернулась и пошла — он за ней, как привязанный. Они зашли в небольшой туалет. Он подошёл к раковине, чтобы немного прийти в себя. Опустил голову, смотрел на белую керамику, на свои руки, вцепившиеся в край. Сзади щёлкнул замок. Стало неуютно. Очень неуютно. Он стоял в туалете кафе с Черён. Она была трезвая — абсолютно, пугающе трезвая. И непонятная. Он был выпившим — слегка, ровно настолько, чтобы мысли путались, — и чуть напуганным. — Ты всё-таки пришёл сюда, — голос у неё севший. Минхо поднял голову, поймал её взгляд в зеркале: — Как видишь. — Я просила не приходить. — Черён. — Он прикрыл глаза. Раздражение поднималось откуда-то изнутри, тёплой волной, ударяло в голову, смешивалось с пивом и болью. — Зачем ты пришла? Поучать? Я сыт по горло твоими правилами. Твоими желаниями. Твоей неразберихой в сообщениях — то любишь, то ненавидишь, то зови, то не смей. Что ты от меня хочешь?! — Но… — Нет! Минхо резко развернулся — и услышал противный скрежет. Свои же ногти по керамике. Дёрнулся от звука, но не остановился. — Никаких «но», Черён. С меня хватит! От резкого поворота его повело. Пиво, адреналин, боль в голове — всё смешалось, комната качнулась. Он облокотился спиной о раковину, вцепился в холодный край, чтобы не упасть. В висках застучало. Громко. Больно. Черён подбежала к нему, схватила за рубашку — прямо там, где расстёгнутые пуговицы, где видна кожа, где бьётся пульс. — Минхо, послушай! — голос срывался на крик. — Я люблю тебя, слышишь?! Я не смогу без тебя! Ты — всё, что у меня есть! Всё! Она кричала что-то ещё — слова лились потоком, бессвязным, отчаянным. Хваталась за его рубашку, трясла, пыталась поймать взгляд. А он смотрел сквозь неё. В пустоту. В стену. В себя. Внутри поднималось что-то тёмное. Не гнев даже — усталость. Бесконечная, всепоглощающая усталость от неё. От её голоса. От её рук. От её любви, которая душила сильнее любой ненависти. — Не еби мне мозги, Черён. Слова вылетели сами. Голос прозвучал глухо, неприятно даже для него самого. Она застыла. Глаза распахнулись — огромные, неверящие. Рот приоткрылся. Она смотрела на него так, будто впервые увидела. Время остановилось. А потом — хлёсткий звук. Пощёчина прозвучала в тишине туалета как выстрел. Громко. Резко. Окончательно. Минхо не ожидал. От неожиданности, от не трезвой координации, от всего сразу — его повело в сторону. Голова встретилась со стеной — глухой удар, темнота вспышкой перед глазами. Он схватился за щёку, которая горела огнём, и одновременно попытался удержаться на ногах. — Как ты смеешь? — прошипели рядом. Голос нечеловеческий, звериный. Его схватили за волосы. Рывок — голова откинулась назад, шея хрустнула. Боль пронзила затылок, искрами посыпалась в глаза. Он не успел среагировать — его уже толкали вперёд, в сторону раковины. Минхо упал грудью на холодный керамический край. Руки скользили, не находили опоры. Он видел только белую поверхность перед глазами. Пинок по рёбрам был самым болезненным. Тупая тяжесть, потом острая вспышка, перехватившая дыхание. Он окончательно осел на пол, складываясь пополам, не зная, за что хвататься — за рёбра, за голову, за щёку. Боль разливалась по телу горячей волной, заполняла каждую клетку. Хлопнула дверь. Тишина. Он сидел на холодном кафельном полу туалета в кафе, пытаясь дышать. Вдох — боль в рёбрах. Выдох — всхлип, который он не мог сдержать. Он не плакал. Нет. Просто дышал. Прерывисто, судорожно, хватая воздух ртом. Сколько он так просидел — минуту, пять, десять? — он не знал. Время исчезло. Потом медленно, цепляясь за раковину, за стену, за всё подряд, он начал подниматься. Ноги дрожали, подкашивались. Тело слушалось плохо. Он встал перед зеркалом. Из отражения на него смотрел чужой человек. Левая щека горела алым — отпечаток пальцев уже проступал на бледной коже. Волосы растрёпаны, рубашка мятая, выбилась из брюк. Глаза пустые. Мёртвые почти. Почему-то стало стыдно выходить. Но ведь никто не знает? Никто не видел. Можно сделать вид, что ничего не случилось. Он поправил рубашку, заправил обратно в брюки. Пригладил волосы дрожащими пальцами. Тронул щёку — горячая, пульсирует. Ничего. Глубокий вдох. Выдох. Улыбка. Он вышел из туалета. В зале всё так же гремела музыка. Одноклассники танцевали, смеялись, пили. Никто не обратил на него внимания. Он сел на опустевший диван, где оставлял телефон. Телефона не было. Он похлопал по карманам, заглянул под диван, обшарил взглядом стол. Пусто. Паника медленно поднималась. — Минхо? Хёнджин подсел рядом. От него пахло куревом и улицей. Лицо встревоженное, глаза бегают. — Там твой отец приехал. Весь перепуганный. Минхо заморгал, не понимая. — Говорит, ему Черён позвонила. С твоего телефона. Сказала, что тебе стало плохо. — Хван говорил быстро, сбивчиво. — Я его убедил, что всё хорошо, что я тебя сейчас выведу. Что случилось? Мин, ты чего такой? Он не ответил. Просто поднялся. Они вышли в прохладный вечер. Воздух пах весной, землёй, свободой. Папа стоял у машины — взлохмаченный, в кожаной куртке, накинутой поверх майки. В руках — телефон. Его телефон. — Минхо, — папа шагнул навстречу. Голос дрожал. — Что случилось? Он не ответил. Смотрел на телефон в отцовских руках. Свой телефон. Который Черён взяла. Которым она звонила его отцу. Которым она… — Так. Всё. Поехали домой, — папа аккуратно взял его под локоть. — Пойдём. Минхо не сопротивлялся. Сел в машину. Пристегнулся. Смотрел в окно, как уплывает кафе, как исчезают огни, как Хёнджин провожает машину обеспокоенным взглядом. Щека горела. Рёбра с правой стороны ныли при каждом вдохе. В груди было пусто. Абсолютно пусто. И только где-то глубоко, на самом дне этой пустоты, пульсировала одна мысль: «Она взяла мой телефон. Она позвонила моему отцу. Она сделала это, чтобы… что? Чтобы спасти? Чтобы наказать? Чтобы вернуть?» Ответа не было. Был только вечер, дорога, и тишина в машине, которую никто не решался нарушить.
