Darling / Дарлинг

КРИСТИАН       Ашер — очень осторожный водитель. От радужного урагана, который, кажется, вообще не знает слова «страх», я ожидал чего угодно, но не такой педантичной аккуратности. Он ведет свой старенький Форд, как моя семидесятитрехлетняя мать с прогрессирующей болезнью глаз: обе руки на руле строго на «без десяти два», спина прямая, взгляд прикован к дороге. В салоне чисто, пахнет ванилью и свежим хлопком. На заднем сиденье громоздится антикварный улов: огромный зеленый керамический цветочный горшок, картина с полуобнаженной женщиной, что-то похожее на подставку для вина, но, может быть, и средневековое орудие пыток, и винтажная швейная машинка.       Ничего из этого не выглядит особенно тяжелым. Он бы справился и сам, поэтому я понимаю его просьбу о помощи так, как она и прозвучала: как предложение переспать. Из-за этого всю дорогу ширинка на моих чиносах слегка топорщится, а сердце колотится быстрее нормы. Это безумие, чистейшее безрассудство, но еще в чайной, когда мы сидели за столиком, я понял: Ашер для меня — как невыносимый зуд, который так и тянет почесать. И с этим нужно что-то делать. Хотя бы для здоровья.       Мы останавливаемся на светофоре, и он смотрит на меня с легкой улыбкой, от которой мне кажется, что его мысли ничуть не невиннее моих.       — Тут недалеко, — говорит он. — Район развивающийся, перспективный, как сказал риэлтор, когда я подписывал договор аренды. Но я вряд ли задержусь здесь настолько, чтобы увидеть итог его развития.       Загорается зеленый, и Ашер мягко выворачивает за угол.       — Ты не планируешь оставаться?       — Нет, — пожимает плечами. — У меня был план пожить хотя бы раз в каждом штате. Ну, кроме Арканзаса, потому что… это Арканзас. Я уже жил в Огайо, в Нью-Йорке и в округе Колумбия. Сестра все зовет к себе в Лос-Анджелес. Но мне нравится моя независимость. Кто вообще в здравом уме захочет жить со старшей сестрой?       — Понятия не имею, я единственный ребенок в семье, — говорю я, качая головой. К тому же, поздний — родители хотели пожить для себя. Так, по крайней мере, это всегда преподносилось. — Вы с ней близки?       Какая-то эмоция мелькает у него на лице, но я не успеваю уловить ее, потому что он отворачивается проверить слепую зону.       — В детстве были близки. А потом она свалила. Просто в один прекрасный день собрала вещи и исчезла. Начала играть в рок-группе и будто вычеркнула из жизни прошлое. — В его голосе слышится не столько обида, сколько раздражение. — Сейчас мы общаемся, но уже… по-другому.       Я решаю двигаться по самой безопасной траектории.       — Рок-группа? Звучит… увлекательно.       Он бросает на меня быстрый взгляд.       — Ты не фанат рока?       — Я этого не говорил.       Уголок его рта дергается.       — И не надо. Обычно, когда я говорю, что моя сестра рок-звезда, люди реагируют более бурно.       — Извини. Видимо, я все-таки не фанат.       — Да все нормально. Мне рок тоже не особо заходит. Я больше по электронике, техно, всякому такому. — Я знаю, что такое техно, а вот насчет «электроники» могу только догадываться. — Но ее группа довольно крутая, скорее альтернатива, чем рок. Они, кстати, в прошлом году взяли «Грэмми». — В его голосе проскальзывает гордость.       — Это музыкальная премия, да? — уточняю на всякий случай, потому что в названиях действительно немного путаюсь.       Ашер громко смеется.       — Ага. И одна из самых престижных.       Через несколько минут он паркуется, ставит машину на ручник и кивает мне на симпатичный жилой комплекс с белыми воротами. Улица тихая, зеленая, напротив тянется ряд домов побольше, а чуть дальше по дороге виднеется школа.       — Вот тут моя временная обитель.       — Район кажется спокойным.       — Намного спокойнее, чем тот, в котором я жил в Нью-Йорке. Там в квартале от меня мужика ножом пырнули, представляешь? Обожаю Нью-Йорк, но, блин, там как на Диком Западе. Когда столько людей запихивают на маленький клочок земли, они начинают немножко сходить с ума.       Ашер вручает мне орудие пыток и картину, а сам берет цветочный горшок.       — За остальным потом вернемся, — бросает он через плечо и идет к зданию. У ворот достает ключи из кожаной сумки через плечо и открывает калитку, и я следую за ним по каменным ступеням во внутренний двор. В центре, в круге солнечного света, устроена зона для отдыха; на деревянной скамье сидит женщина лет шестидесяти и читает. Услышав наши шаги, она поднимает голову.       — Ох, Ашер, милый, ты сегодня выглядишь просто загляденье.       У нее ярко выраженный южный акцент и теплый взгляд.       — Да ты на себя посмотри, Дорин. Волосы покрасила? — кричит он ей через весь двор, огибая зону отдыха по мощенной дорожке.       Дорин довольно и чуть жеманно улыбается, невесомо касаясь своей пышной прически.       — Немного обновила цвет, ничего особенного.       — Не знаю, по-моему, исключительно хорошо получилось. Фрэнк уже оценил?       — Он даже не заметил!       — Ох уж эти натуралы — что с них взять?       — Ничего, детка. Ровным счетом ничего.       Тут ее взгляд падает на меня, и я выдаю ей одну из своих фирменных дипломатических улыбок.       — А что это за роскошный мужчина?       — Да вот, купил в антикварном на Бэньон-стрит. Со скидкой.       Ашер подмигивает мне, оглядываясь, и ведет дальше к задней части комплекса.       — Вот везунчик! А я там никогда ничего приличного не нахожу! — доносится нам в спину.       Он заливисто смеется, и вот мы уже в узком коридоре; с одной стороны балкон выходит на переулок, у решетки стоит большой цветок в горшке. Ашер отпирает массивную, железную дверь, толкает ее бедром и придерживает ногой, пропуская меня. Я захожу внутрь и ставлю вещи в углу просторной комнаты.       — Сбегаю за машинкой, — говорит он. — Располагайся, я быстро.       Это большое помещение открытой планировки. Здесь чисто и опрятно, свет льется из высоких окон, за которыми виднеется открытая терраса. Первое, что бросается в глаза — повсюду холсты: прислонены к мебели или приклеены малярным скотчем к стенам. Учитывая, что я только что принес купленную им в антикварной лавке картину, логично предположить, что он коллекционирует живопись. Но многие рисунки не закончены. В углу навалены стопками чистые холсты разного размера, а в нише балкона стоит тележка с кистями и красками. Там же на стене висит заляпанный краской фартук, и к перилам прислонен еще один большой холст, тоже незавершенный. На нем абстракция, но угадывается мужская фигура — мускулатура выделяется в палитре розовых, красных и оранжевых оттенков.       Ашер художник. И к тому же талантливый. Это вполне объясняет то, что я уже о нем знаю — его манеру одеваться и говорить.       Я все еще рассматриваю холст, когда он возвращается — запыхавшийся и раскрасневшийся. Взгромождает машинку на стол и выдыхает:       — Клянусь, когда я выносил ее из магазина, она была легче.       — Ты шьешь?       — Немного. Мама научила. Но, думаю, починю ее и продам в интернете — такие вещи ценятся. — Я смотрю на него с искренним изумлением. — Выпьешь что-нибудь?       — Нет, благодарю.       Он идет к холодильнику, достает бутылку воды, выпивает половину и ставит на угол кухонного островка.       — Ты художник? — спрашиваю, указывая на холсты.       — Я много кто, — говорит Ашер, подходя ближе. Смотрит на свою картину строго, оценивающе. — Кстати, это ты.       Вздрагиваю от неожиданности и вновь рассматриваю полотно.       — Я?       — Ага. Не мог перестать думать о тебе с той встречи. Решил попробовать выкинуть тебя из головы хотя бы на холст.       Осознание того, что он писал это, думая обо мне… возбуждает. Это не мой портрет — черты лица вообще практически не угадываются. Но если он говорит, что это я, значит, так и есть.       — Я здесь… голый?       — У меня лучше выходит обнаженка.       Он переводит взгляд с картины на меня, и в комнате вдруг становится очень тихо, воздух будто густеет. Ашер ниже меня по меньшей мере на голову, поэтому смотрит снизу вверх, и в его ясных голубых глазах читается неприкрытое желание. На его щеках все еще играет восхитительный румянец. Интересно, во время секса он так же краснеет? Хочу это выяснить. Целая вечность прошла с тех пор, как я ощущал тепло чужого тела так близко к своему. Хотя на самом деле не так много — меньше года, но Феликс уже кажется волшебным и далеким сном. Страсть, которая когда-то сжигала меня, угасла, осталась в другом времени и месте. А здесь — сейчас — вспыхнуло новое влечение. Такое же опьяняющее.       Когда-то я думал, что Феликс — единственное исключение из всех правил, которые я для себя установил, но этот мальчик (нет, молодой человек) пробуждает во мне те же импульсы. Бери. Владей. Наслаждайся. И плевать, что скажут люди. Возможно, Ашер даже красивее Феликса. Эти прекрасные глаза так и манят открывать его для себя медленно, снимая слой за слоем.       Я притягиваю его к себе за затылок и целую. Он издает сладкий, тихий стон и приоткрывает рот. От него пахнет матчей и корицей, а потом, когда он запрокидывает голову и прижимается ко мне всем телом, меня окутывает волна его тонкого мужского аромата. Он жадно отвечает на поцелуй и толкает меня назад, пока я не упираюсь бедрами в кухонную стойку, затем отстраняется, разворачивает нас и запрыгивает на столешницу. С легкой ухмылкой тянется ко мне. Его руки и ноги обвиваются вокруг меня, пальцы забираются мне в волосы и тянут голову вниз. Следующий поцелуй медленнее, осторожнее, почти нежный. Когда мы прерываемся, чтобы перевести дух, я заворожено смотрю в его сияющие глаза.       — Боже, ты такой красивый, — шепчу я.       Ашер улыбается по-детски застенчиво и целует меня снова — легко, едва касаясь губами.       — Ты тоже.       Из меня вырывается ироничный смешок.       — Я уже слишком стар, чтобы быть красивым.       — С каких пор у красоты есть возрастной потолок? — спрашивает он, отстраняясь. — Это что, британская фишка?       — Нет, общечеловеческая.       Снова тянусь поцеловать его, но он отклоняется.       — Не-а. Сначала признай, что люди старше тоже могут быть красивыми. То есть, по-твоему, я буду некрасивым в твоем возрасте? Или если бы я сейчас был твоего возраста, то был бы страшным и морщинистым?       — Вообще не понимаю, о чем ты говоришь. Я сейчас несколько… рассеян.       Мой член напряжен и пульсирует, а его рот такой сладкий.       — Тогда возьми свои слова обратно.       Я улыбаюсь, сдаваясь.       — Ладно. Беру свои слова обратно. Люди постарше тоже бывают красивыми. — Ашер торжествующе сияет. — Просто я не из их числа.       — То есть ты сейчас намекаешь, что мое мнение ничего не стоит?       Господи, да он же откровенно дразнит меня. И получает от этого удовольствие.       — А с тобой невозможно спорить, да? — говорю я с теплом. Это очаровательно. Его обаяние обезоруживает.       Он снова целует меня, медленно скользя языком по моим губам, затем бормочет:       — Так что насчет минета…       Меня ведет от желания, но я все же отвечаю:       — В этом совершенно нет необходимости. Мне было приятно помочь тебе донести твои весьма специфичные покупки. Никакой… платы не требуется.       — Ты думаешь, я предлагал минет для тебя? — усмехается он. — Нет, для себя. Я же заплатил на нашем первом свидании.       «Первом свидании.»       Эти два слова режут слух. Именно они вырывают меня из фантазии, в которой я жил последние пару часов, и швыряют в ослепляющую, кричащую реальность происходящего. Мы с ним не можем встречаться. У нас не может быть ничего большего, чем это. И даже это зашло слишком далеко. Разве я не клялся себе, что не допущу прежних ошибок? Мне чертовски повезло с Феликсом — меня тогда, можно сказать, пронесло, и наши с ним отношения не разрушили мою жизнь до основания. Он был не просто звоночком, а воющей сиреной, предупреждающей о катастрофе, которая непременно случится, если я не остепенюсь и не включу, наконец, голову. Что я вообще здесь делаю? В его квартире? Целую его. Молодого парня, с которым познакомился в книжном. Ровесника моего сына. Позор.       Мне стыдно.       Я резко отшатываюсь, и на лице Ашера мгновенно проступает разочарование.       — Мне пора, — говорю я, доставая телефон. — Вызову такси.       Он спрыгивает со столешницы.       — Ну, я могу отвезти тебя куда скажешь. Без проблем. Секунду только подожди. — В интонации уже меньше игривости, больше серьезности.       — Все в порядке, правда. Я возьму такси. — Мысль о том, что он высадит меня у ворот резиденции посла, вызывает тошноту. Явный знак, что это неправильно. Что мне вообще не следовало возвращаться в тот книжный.       — Могу отвезти тебя обратно к книжному, — предлагает он, будто угадывая мои мысли.       Но я уже открываю Uber и выбираю тариф.       — Уверяю тебя, такси меня вполне устроит.       — Ладно... ну, хорошо тогда. — После неловкой паузы Ашер спрашивает: — Ты не против, если я быстро переоденусь?       — Конечно.       Очень похоже на предлог, чтобы не стоять тут в неловком молчании, пока мы ждем такси. Но он вообще не производит впечатление человека, которого хоть что-то может смутить, так что, наверное, это просто мои собственные ощущения.       Пока он переодевается, я осматриваю квартиру и впервые замечаю в одном углу студийный свет на штативе, и в другом — такой же, но пониже. Возможно, это как-то связано с живописью. Хотя здесь и так много света. Может, для работы ночью? Или для просушки картин. Он, несомненно, состоявшийся художник. Это видно сразу. Интересно, он рисует для себя, выставляется или продает свои работы частным покупателям? Они приносят ему приличный доход, судя по квартире, наличию машины и количеству материалов. Я снова смотрю на картину на балконе.       «Не мог перестать думать о тебе с той встречи.»       Перевожу взгляд на закрытую дверь спальни и представляю другую версию себя. Ту, которая могла бы просто войти туда сейчас и обнять его. Остаться до вечера, может, даже на всю ночь. Ту, которая позволила бы себе потеряться в этих ясных голубых глазах и сладких, сочных губах. Та версия взяла бы все, что ей предлагают.       А что он, собственно, предлагает? Перепихнуться раз и разбежаться? Честно говоря, я бы не отказался. Длительные отношения? У меня это получалось в Лондоне почти четыре года, а здесь гораздо меньше любопытных глаз. Правда, Феликс хранил мою тайну. Худо-бедно, но хранил. Ашер не кажется болтливым — вряд ли он расскажет кому-то обо мне, даже если узнает, кто я. Но с чего вдруг такая уверенность? Мы только сегодня познакомились. Похоже, жизнь меня вообще ничему не учит.       Я уже думаю уйти до приезда Uber, когда он появляется в длинных до пола брюках с узором и в черной рваной по низу майке, заляпанной красками. Она выглядит поношенной и свободно висит на его худощавом, но на удивление мускулистом теле. Сильные плечи и руки выдают тело человека, который занимается спортом и правильно питается. Не это я ожидал увидеть под слоями его мешковатой одежды. Меня охватывает острая потребность взять его прямо здесь и сейчас.       — Извини, мне нужно было вылезти из тех шмоток.       — Собираешься рисовать? — спрашиваю я, кивая на его майку в разноцветных пятнах.       — Эй, это винтажная Westwood. Имей уважение! — восклицает Ашер оскорбленно.       Мне требуется пара секунд и усмешка, тронувшая уголок его губ, чтобы понять — он шутит.       — Да, думаю добить сегодня того большого парня. Раз уж с оригиналом не вышло. — Он одаривает меня своей теперь уже знакомой соблазнительной улыбкой и закусывает губу.       Прежде чем я успеваю среагировать, мой телефон вибрирует, оповещая, что Uber ждет у подъезда. Я смотрю на экран.       — Такси приехало? — спрашивает он, и в голосе уже нет прежней легкости.       — Да.       — Что ж… ну… может, еще увидимся. — Флирт в его тоне уже почти не чувствуется. Я его не виню. Не он тут запутался и подает противоречивые сигналы.       — Да, возможно, увидимся, — отвечаю я. Слишком формально. — Спасибо за чай.       — Пожалуйста.       Пока я иду к двери, меня настигает эхо того чувства, которое я испытал, когда он вышел из магазина: что-то тянет меня назад, мешает уйти отсюда, не получив хоть какого-то обещания, что мы действительно увидимся снова.       — Ты продаешь их? — спрашиваю я. Он оборачивается, вопросительно приподняв бровь. — Свои картины. Продаешь, когда заканчиваешь?       — Иногда.       — Когда закончишь эту… пришлешь мне фото?       — Фото, — повторяет он сухо.       — Чтобы я мог купить ее.       — То есть ты хочешь сначала фото, чтобы решить, покупать или нет?       Он щурится, будто я его оскорбил, но что-то подсказывает мне — он просто изображает обиду.       — Ладно, фото не нужно. Я куплю ее не глядя.       Он одобрительно кивает.       — А если она тебе не понравится? Вот прям совсем.       — Повешу в комнате, в которую редко захожу.       Ашер улыбается — и я невольно отвечаю тем же. Внезапно он решительным шагом пересекает комнату, направляясь к стене, где висит старый телефон, и снимает блокнот с крючка. Затем берет ручку из чашки на стойке и протягивает мне вместе с блокнотом. Не ручку, замечаю я, а художественный карандаш. Я беру их, записываю на листке свой личный номер и возвращаю ему.       — Ничего не обещаю, — говорит он. — Иногда я уничтожаю их в приступе ярости. Иногда отношу в комиссионку. Иногда дрочу на них, а потом сжигаю.       Мое слишком живое воображение тут же рисует последний образ, и член опять дергается.       — Имеешь право. Это твое искусство.       — Искусство — слишком громко сказано, — усмехается он. — Музеи пока не выставляют твинков, мастурбирующих на свои холсты.       — Многое теряют.       — Но когда-нибудь…       Мне правда пора, иначе машина уедет, но так трудно заставить себя выйти из квартиры, разорвать эту связь.       — Тогда буду ждать фото, — говорю я. — Картины.       — Договорились.       Слишком легко он это произносит — и у меня закрадывается сомнение, что я вообще когда-нибудь получу от него сообщение, но надеюсь, что ошибаюсь. Оставляю ему самую обнадеживающую, искреннюю улыбку и, пятясь, выхожу из квартиры в теплый свет вечернего солнца.