Darling / Дарлинг

КРИСТИАН       Я стою у окна и смотрю, как Ашер срывает с большого холста целлофановую пленку и прислоняет его к обеденному столу. Затем подкатывает тележку, ставит рядом. Из спальни приносит тонкое покрывало, набрасывает на диван. Снова идет к холсту, переводит взгляд на меня, потом на диван — возвращается к нему и стягивает ткань.       — Как ты относишься к тому, чтобы позировать голым? — спрашивает он, задумчиво разглядывая меня.       — Ты хочешь, чтобы я разделся?       Ни привычной двусмысленности в ответ, ни даже игривого приподнимания брови. Ашер смотрит внимательно, серьезно, будто что-то взвешивает. Наконец кивает.       — Да. Для этой работы — да.       — Тогда я разденусь.       В спальне я снимаю одежду, задерживаясь на белье. Он сказал «голым». Стягиваю трусы и аккуратно складываю поверх остальной одежды. На двери висит зеркало в полный рост. Я задерживаюсь перед ним на минуту, чтобы осмотреть свое тело, представить, каким Ашер запечатлеет меня на своем холсте.       Я редко смотрю на себя полностью обнаженного. Знаю, что для своего возраста нахожусь в неплохой форме (если не считать микроинфаркта), но на животе появилась мягкость, от которой я предпочел бы избавиться. Пара морщин на лбу — хотелось бы, чтобы они были менее заметны, — и легкая седина на висках. Говорят, это привлекательно, но в сочетании со всем остальным напоминает мне о старении и неумолимом движении к смерти. Ашеру двадцать пять. Феликсу столько же. Оба почти на двадцать лет моложе меня. Что им обоим может быть нужно от мужчины вдвое старше — с меньшей выносливостью и куда более коротким запасом времени впереди? В итоге Феликс выбрал ровесника — Ашеру следовало бы поступить так же. Когда Ашеру исполнится столько же лет, сколько мне сейчас, мне будет под шестьдесят — если я вообще доживу до этого. И пусть это не самая скандальная разница в возрасте, о которой мне доводилось слышать, общепринятой ее тоже не назовешь.       Стук в дверь обрывает круговерть моих мыслей о собственной смертности.       — Если ты там дрочишь, мог бы и меня позвать.       Я распахиваю дверь и вижу его: растянутая майка с рваными краями свободно спадает с плеч, подчеркивая острые ключицы и мускулистые бицепсы. Он босиком, в мешковатых штанах, испачканных краской. Его взгляд вспыхивает откровенным желанием, скользит по мне сверху вниз. Кадык дергается, когда он сглатывает.       — Вот это, блядь, с днем рождения меня, — полушепотом говорит Ашер.       Пытаясь скрыть смущение, я наклоняюсь и целую его в щеку.       — Где и в какой позе ты меня хочешь?       Его глаза опущены — он откровенно пялится на мой член. Затем откашливается и указывает на диван.       — Ладно… кажется, это будет сложнее, чем я думал. Ложись там, на живот, пожалуйста.       Я пересекаю гостиную, стараясь не зацикливаться на своей наготе.       — Знаешь, для политика у тебя отличная задница, — бросает он мне вслед.       — А для юриста — посредственная?       — Без понятия. Никогда не видел голого юриста.        Что ж, теперь видел.       Забираюсь с ногами на диван, встаю на колени, затем ложусь на живот. Ашер с ухмылкой наблюдает за моими телодвижениями, потом отодвигает журнальный столик к противоположной стене, освобождая пространство. Положение для меня непривычное, поэтому я не сразу соображаю, куда деть руки и как положить голову. В итоге укладываюсь щекой на скрещенные запястья. Ашер поправляет мне ноги, кладет одну поверх другой, касаясь легко, почти невесомо, после чего приседает на корточки перед моим лицом.       — Спасибо, что согласился, — говорит он. Глаза у него яркие, сосредоточенные, на щеках играет легкий румянец, дыхание чуть сбито. Его взгляд скользит по моему телу. — Ты выглядишь просто охуенно.       — Рад это слышать. Хотя чувствую себя немного нелепо.       — Да тебя никто, кроме меня, не видит. Пока я не закончу картину и не продам ее в галерею в центре — тогда на тебя будут смотреть все в этом городе. Назову ее «Голый посол».       В этот раз я понимаю, что он шутит.       — Хочешь довести меня до второго инфаркта? — спрашиваю я с полуулыбкой.       — Если ты о том, что я при первой же возможности хочу запрыгнуть на твой член и скакать на нем до второго пришествия — то да. — Он подмигивает мне и отходит к холсту.       От одного этого образа у меня к члену приливает кровь. Я был внутри него всего несколько минут, но, боже, это ощущалось невыносимо хорошо: тугое теплое нутро, обхватывающее меня, упругие мышцы под ладонями, горячее дыхание у щеки. Я хочу, чтобы Ашер оседлал меня снова — хоть сейчас. Даже если это закончится инфарктом… Не самый худший способ уйти из жизни.       Сидя на полу, скрестив ноги, он снова рассматривает меня — уже с нового ракурса.       — Можешь чуть приподнять голову… да, вот так, подбородок ко мне. Да, идеально. Тебе удобно?       — Нормально.       — Отлично. Я сначала сделаю набросок, так что постарайся оставаться в этой позе как можно дольше.       — Хорошо, постараюсь не шевелиться.       Ашер кивает, на секунду задерживает на мне взгляд и берется за работу. Сразу становится другим — вся прежняя легкость уходит, на лице появляется выражение предельной собранности. Напряжение проступает в сведенных бровях, поджатых губах и прищуренном взгляде. Он вытягивает руку с карандашом, отмеряет что-то большим пальцем и переносит отметку на холст. Повторяет то же действие несколько раз под разными углами. Его движения кажутся быстрыми — я слышу, как карандаш скрежещет сначала широкими дугами, а потом короткими частыми штрихами. Он что-то стирает или растушевывает, затем снова принимается за размашистые линии, и при этом кажется, что смотрит только на меня, а рука продолжает набрасывать очертания образа. В этом чувствуется интимность, и дело не в моей наготе, а в том, что мне позволено видеть его таким: в процессе, пока под его пальцами рождается искусство, сосредоточенного, с растрепанными волосами и губами, покусанными до сочной красноты.       Он прекрасен. Поразителен. Ашер Фокс, или Томас Лисовски, — чудо. Чего только стоит его одиночный бунт против мира, в котором он рос. Неподдельные интерес и радость, с которыми он открывает для себя все новое, вырвавшись из него. Дерзость, с которой берет то, чего хочет. И смелость принимать себя таким, какой он есть. Такую силу характера, как у него, я редко встречал даже в мужчинах вдвое старше. И уж точно ее нет во мне.       В этот момент я понимаю важное:       Я восхищаюсь им.       Я завидую ему.       А под всем этим — понимание куда более приземленное: я хочу его. Хочу купаться в его сиянии столько, сколько он позволит. Пусть оно накроет меня, заживит раны и вернет к жизни.       Позже тем же вечером, вернувшись домой, я застаю Лео и Гаэля на кухне: они тихо разговаривают у обеденного островка. Услышав мои шаги, оба одновременно оборачиваются, и Лео, спрыгнув с табурета, направляется ко мне, явно рассерженный.       — Где ты был? Я тебе весь вечер звонил.       Его выражение лица и отеческий, укоризненный тон настолько нелепы, что я невольно смеюсь.       — Ты ничего не перепутал?       — Папа, блин, ты же нездоров. Тебе нужно отдыхать, а не шататься черт знает где с выключенным телефоном.       — Со мной все нормально. Я сходил в кино, поужинал. Ну не могу я сидеть дома целыми днями. Мне нужно было куда-то выбраться.       Я открываю холодильник, оглядываю полки. Внизу живота глухо отзывается голод — хотя, подозреваю, не совсем тот, который требует еды. Ашер вел себя сугубо профессионально, но наблюдать за ним оказалось неожиданно возбуждающе. Когда начало темнеть, он просто отложил кисть и сказал, что на сегодня мы закончили. Я оделся, поздравил его с днем рождения, целомудренно поцеловал в щечку и ушел.       — Ты ходил в кино один? — удивляется Лео.       — Нет. Но даже если бы и один — в этом нет ничего странного. Я многое делаю один. — Как и большинство вдовцов. — Сегодня я был с другом.       Назвать Ашера другом не кажется обманом. В каком-то смысле он единственный человек в этом городе, с которым я общаюсь не по работе.       — С другом? — переспрашивает Лео.       Нахожу в лотке для овощей корнишоны, беру к ним йогурт в баночке, обхожу сына и открываю ящик со столовыми приборами.       — Да. С другом.       — Да ла-а-адно, — тянет он. Глаза у него при этом сияют. — Пап, это же прекрасно. Ну, то, что у тебя появился друг.       — Спасибо, сын, твоя поддержка для меня бесценна, — язвительно замечаю я. — Гаэль, я сегодня ничего не пропустил?       — Нет, сэр. Мисс Тевани звонила, подтверждала встречу на завтра. В десять утра.       Сима взяла за правило появляться каждые несколько дней — убеждаться, что я еще дышу, и держать меня в курсе дел. Как-то, работая в МИДе, я брал неделю отдыха из-за острого приступа гастроэнтерита, и тогда разница между больничным и работой сводилась лишь к экономии времени на дорогу. А вот посольство, похоже, прекрасно справляется без меня. К собственному удивлению, я этому даже рад. Мне уже неделю не приходится просматривать контракты на экспорт товаров. Раньше это заставило бы меня чувствовать себя безответственным и ненужным, а теперь это ощущается как привилегия.       — И еще было несколько звонков из Великобритании. Я оставил список у вас на столе.       — Отлично, спасибо, Гаэль.       Поворачиваясь к выходу, я замечаю, как Гаэль украдкой кидает взгляд на Лео. Смотрю на сына — тот уже уткнулся в телефон и нервно грызет нижнюю губу (старая привычка).       — Ладно, мальчики, увидимся утром. Пойдете на пробежку?       Они уже пару раз по вечерам бегали вместе, а на прошлой неделе ходили куда-то развлечься. Возможно, между ними есть что-то, о чем я не знаю? Если и есть, то, скорее всего, это односторонняя симпатия Гаэля, потому что Лео, насколько мне известно, натурал. У него всегда были девушки. И немало. Сейчас, вроде, тоже есть.       — Э-э… не знаю, — Лео пожимает плечами и вопросительно смотрит на Гаэля.       — Я пойду, — говорит Гаэль.       — А я, наверное, внизу немного позанимаюсь, — говорю я и добавляю в ответ на осуждающий взгляд сына: — Без тяжелых нагрузок, клянусь. Спокойной ночи.       — Спокойной ночи, пап.       — Спокойной ночи, господин посол.       По пути в комнату заглядываю в кабинет, чтобы забрать список звонивших. Со мной хотели поговорить мой бухгалтер в Лондоне, Стив, университетский друг, и… Эдриан Брук. Сомневаюсь, что он звонил поинтересоваться моим здоровьем. Особенно после нашего последнего разговора — у меня тогда сложилось впечатление, что он с удовольствием убил бы меня собственными руками, если бы это могло остаться безнаказанным. Я сминаю записку с его именем и номером и бросаю в корзину под столом.       Чуть позже, когда я готовлюсь ко сну, приходит сообщение от Ашера. Z: Спасибо тебе за отличный день рождения x

Я:

Не за что. Жалко, торта не было.

Z: Как не было? Ты свою задницу видел? 🎂

Я:

Моя 43-летняя задница признательна

за комплимент.

Z: Передай своей 43-летней заднице — всегда пожалуйста.

Я:

Так ты в пятницу будешь в Нью-

Джерси?

Z: Ага, вернусь в субботу.

Я:

Как зовут твоего партнера по съемке?

Z: Хочешь загуглить и посмотреть на его задницу? Я тихо усмехаюсь.

Я:

Возможно.

Z: Ладно, скажу, но предупреждаю… у него нереально огромный член. Прямо чудовищный.

Я:

А почему ты меня предупреждаешь? Не я

же буду принимать его в эти выходные.

Z: Не хочу, чтобы ты начал комплексовать. Качаю головой, посмеиваясь над его чудаковатостью.

Я:

Очень заботливо с твоей стороны. Я

постараюсь.

Z: Коул Сандерс       Я сворачиваю чат, открываю браузер и набираю его имя. Приходится пролистать несколько профилей из LinkedIn, прежде чем натыкаюсь на ссылку, похожую на порно-сайт. Нажимаю на нее. У этого парня крупное мускулистое тело, покрытое темными волосами и татуировками. Когда он поворачивается лицом к камере, я давлюсь воздухом при виде размера его пениса: он пугающе огромен. Внушительный, даже неэрегированный. И вот это будет проникать в Ашера? Я представляю, как этот агрегат проталкивают в его маленькую, идеальную дырочку, и меня пронзает внезапной вспышкой возбуждения. Глаза Ашера закатываются в блаженстве, стоны срываются с его губ… Из всего, что я могу нафантазировать, это самое сексуальное в мире.       Потом к Коулу Сандерсу в душе присоединяется невысокий худощавый блондин — и чары рассеиваются. Я возвращаюсь к нашему чату.

Я:

Дорогой, он же тебя растерзает.

Z: Надеюсь

Я:

Представляю, как горячо ты будешь

выглядеть, насаживаясь на его член.

Жалко, что я этого не увижу.

Ответ приходит не сразу. Z: Скоро увидишь ,) ИЛИ ты можешь поехать со мной в Джерси и посмотреть вживую. Коул точно не будет против. Он любит такие вещи. Я невольно смеюсь — слишком уж это абсурдно.

Я:

Ты же знаешь, что я не могу.

Z: Назови мне хоть одну причину, почему нет?       У меня их десятки. Сотни. Это чистое безрассудство. Я политик. Я всегда на виду. Я почти на двадцать лет старше него. Сложно даже представить масштаб последствий, если меня поймают за чем-то настолько непристойным.       Но перед глазами снова всплывает этот образ…       Ашер стонет от наслаждения. Ашера растягивают огромным членом. Ашера хорошенько трахают.       Желание вспыхивает резко, обжигающе. У меня перехватывает дыхание, тело откликается мгновенно — и я понимаю, что ничего не хочу сильнее этого. Раз уж я сам не могу трахать его так, как он того заслуживает, возможно, мне не стоит отказываться от того, чтоб хотя бы посмотреть, как это делает другой.       Похоже, я действительно сошел с ума. Что-то в моем мозгу расшаталось после инфаркта, но я совсем не уверен, что хочу вправлять это обратно. К тому же… я могу и кое-чему научиться. Думаю, старому кобелю не помешает освоить новые трюки.       Печатаю ответ, качая головой. Перемены во мне настолько радикальны, что я сам себя не узнаю.

Я:

Хорошо. Я поеду с тобой.