Darling / Дарлинг

КРИСТИАН       Я проверяю почту, пока Ашер тихо посапывает рядом со мной. Мы приняли душ без спешки, долго, томительно целовались, смывая с себя напряжение долгой поездки и того, чем занялись сразу, как попали в номер. Ашер выглядел нереально, словно наваждение, когда послушно заглатывал член в тесное горло, сидя на коленях и глядя на меня блестящими от слез глазами.       Когда он вышел из душа и завернулся в одно из огромных отельных полотенец, я на мгновение остолбенел. Его щеки раскраснелись от горячего пара, волосы отливали смоляной чернотой, а пронзительно-голубые глаза ярко сверкали на фоне темных, как перья ворона, ресниц. Он был красив до невозможности. Хотя я давно понял, что «красив» — слишком расплывчатое слово, слишком блеклое для описания его внешности. В Ашере есть некая утонченность, мягкая хрупкость — по крайней мере на первый взгляд, — которая в следующую секунду становится опасно соблазнительной и невероятно сексуальной. Его красота классическая, будто он перенесся в наше время из другой эпохи. Ашер прекрасно вписался бы во времена Древнего Рима или Греции — в качестве любимца императора, благодаря необычному сочетанию красоты и несоразмерной ей зрелости. Из-за Елены спустили на воду тысячу кораблей, но я уверен: родись Ашер в то время, он бы поставил на колени целые империи.       Он заметил, что я смотрю на него, и сбросил полотенце, нарочито медленно вытираясь и поворачиваясь то так, то этак.       — Ты так внимательно смотришь… Что-то нравится? — спросил он, бросив через плечо дразнящую улыбку.       — Мне все в тебе нравится, — ответил я. — От тебя невозможно оторвать взгляд.       — Когда все это закончится, у меня будет тако-о-е раздутое эго, — усмехнулся он, и у меня в груди неприятно кольнуло.       Я смотрю на него спящего, и в голове снова отдается эхом: закончится. Рано или поздно мне придется его отпустить — я это прекрасно понимаю. Так же, как понимал, что однажды придется отпустить Феликса. У меня нет и не будет шанса построить с ними отношения. Они заслуживают большего, чем то, что я способен им дать: редкие свидания в гостиничных номерах и вымышленные имена в моем телефоне. И даже если сейчас с Ашером все ощущается иначе, это еще не значит, что наше общение может вылиться во что-то серьезное. Сима права: это ничем не отличается от тайных интрижек тысяч политиков до меня. Тогда почему мне так паршиво от этого «закончится»?       Когда я рассказал Симе про поездку в Джерси, ее ответ был краток: она поможет мне сохранить все в тайне, но есть один непредсказуемый фактор — сам Ашер. Она настойчиво советовала попросить его подписать соглашение о неразглашении, чтобы защитить всех, если ситуация выйдет из-под контроля. Я обещал подумать, но так ничего и не предпринял. И даже нет желания копаться в причинах — боюсь, окажется, что где-то в глубине души я хочу, чтобы все вскрылось, чтобы моя тайная жизнь выплыла наружу и мне больше не приходилось ее прятать.       Я заверил Симу, что Ашер не из тех, кто сливает истории прессе. Она посмотрела на меня с жалостью, как мне показалось, и ответила, что в таких вещах лучше подстраховаться, чем потом жалеть. Сима знала об истории в Лондоне и о причинах, по которым я оказался в США. В конце она добавила бесстрастно: «Сэр, моя работа — защищать вас». При этом даже не намекнула, что неплохо бы мне все это прекратить. И это было неожиданно приятно — особенно после того, как выяснилось, что Ашер снимается в порно. Сима не стала озвучивать мне список причин, почему это неправильно, и нагнетать, что все неизбежно закончится скандалом и унижением. Она просто спокойно, без лишних эмоций предложила оформить соглашение о неразглашении. Именно из-за этой ее прагматичности я и попросил подготовить документ и прислать мне на проверку. Хотя не собирался просить Ашера подписать его. Я знаю, что он согласился бы: Ашер — один из самых открытых и честных людей, которых я встречал, и воспринял бы это нормально. Он тоже прагматик и понял бы мои мотивы. Именно поэтому я и не чувствую необходимости просить его что-то подписывать. Не хочу, чтобы наши отношения превратились в то, что нужно прятать за контрактом. Только подумаю об этом — становится как-то мерзко, хоть я и не могу объяснить почему.       Я перечитываю документ уже в третий раз. Ничего особенного — стандартный текст, вполне безобидный, составленный так, чтобы избежать ситуаций, подобных той, что пытался провернуть так называемый друг Феликса в Лондоне. Там есть и пункты, защищающие интересы Ашера — без них я бы даже читать это не стал. Хотя, если потребуется, я и так сделаю все возможное, чтобы отгородить его от неприятностей, и для этого мне не нужна бумажка.       Снова перевожу взгляд на спящего Ашера. Он с кем-то переписывался перед тем, как задремать, и телефон теперь лежит на груди, а на лбу залегла хмурая складочка, будто он о чем-то думает во сне. Короткие шорты задрались, оголив плавный изгиб бедер, босые ступни упираются в меня. Одна рука зажата между ног — так по-детски трогательно. Я закрываю ноутбук, откладываю его на тумбочку и придвигаюсь ближе, устраивая его ноги у себя на коленях. Он слегка вздрагивает, когда я провожу ладонью по его ступням, но стоит мне коснуться пальцев, как он резко садится с широко раскрытыми от испуга глазами. Волосы с одной стороны стоят торчком. Глядя на него, невозможно не улыбнуться.       — Боишься щекотки? — спрашиваю я, с трудом сдерживая смех.       Он смотрит исподлобья, но щеки розовеют.       — Да. Очень.       — Прости. Теперь буду знать.       — Зачем вообще было будить? — бурчит он недовольно.       — Ты же сам говорил, что не хочешь долго спать.       — Точно. Сколько я продрых?       Я бросаю взгляд на часы.       — Около часа. Может, чуть больше.       — Черт, ненавижу вырубаться до ночи, — бормочет он, зевая, и наклоняется за телефоном, который скинул на пол, когда подскочил. — Голова теперь раскалывается.       — У меня в сумке было какое-то обезболивающее, — говорю я, поднимаясь.       — Да все нормально, мне просто нужно проветриться. И я есть хочу — ты уже ел?       — Нет. Тебя ждал.       Он смотрит на меня удивленно, улыбается.       — Да? Ладно. Я тогда выйду, быстро прогуляюсь, а когда вернусь — закажем?       — Конечно.       Какое-то время я наблюдаю, как он бродит по номеру, немного растерянный, натыкается на мебель, натягивает карго-штаны, кроссовки, бейсболку — и выходит. После чего я снова открываю ноутбук, чтобы еще раз просмотреть соглашение о неразглашении.

✘✘✘

      Ашер заказывает легкий салат, назвав его «пассив-френдли», и пьет воду — очень много воды, а я беру рис с красным луцианом, который оказывается острее, чем ожидал. Он рассказывает, чего ждать завтра — мы решили, что его партнер по съемке приедет сюда, — и уверяет, что совершенно не обидится, если я в какой-то момент захочу уйти.       — Вряд ли мне захочется уходить, — отвечаю я, откладывая вилку. — Я с нетерпением жду этого.       И это правда. Не думаю, что мое отношение к тому, чтобы вживую смотреть, как его трахают, может вдруг измениться к завтрашнему дню. Ашер пристально глядит на меня, будто не верит.       — А ты раньше делал что-то подобное? — спрашивает он. — Ну, не с камерами и не для работы, а просто… смотрел? У вас с женой такое было?       Почему-то эти слова резанули, как оскорбление, и я отвечаю жестко:       — Нет. Никогда.       Чтобы мы со Стеллой… такое… чтобы она… чтобы ее…       — Прости, — поспешно говорит Ашер. — Не мое дело, что вы с женой делали или не делали. Мне не стоило спрашивать.       На открытом, красивом лице нет ни злобы, ни упрека, ни издевки. Только извинение и едва заметное, невинное любопытство.       — Нет, это ты прости, — говорю я. — Просто… мне все еще сложно говорить о ней.       — Да. Я заметил.       — Ты хочешь, чтобы я рассказывал о своей жене? — спрашиваю я.       Ашер берет салфетку, вытирает губы и неловко откашливается.       — Ну… да, если ты сам этого хочешь. Просто… по дороге сюда ты рассказал мне обо всех: о родителях, о сыне, о друзьях в Англии, о людях, с которым работаешь. Даже про своего школьного учителя вспомнил. А о жене — ни слова.       Не знаю, что на это ответить.       — У вас с ней была распланирована вся жизнь, — говорит он мягко, с сочувствием.       Я киваю, не в силах говорить из-за растущего комка эмоций в горле. Ашер терпеливо ждет.       — Я до сих пор жду, что она позвонит — спросит, что приготовить на ужин, напомнит забрать Лео с тренировки. До сих пор, когда открывается дверь, мне иногда кажется, что сейчас она войдет. Это так… убого.       — Кристиан, скучать по ней — не убого! — сердито восклицает он.       — Но прошло почти шесть лет. Ни в какую дверь она не войдет. Она, черт возьми, не вернется.       — Нет, — серьезно говорит Ашер. — Не вернется. Но совсем не говорить о ней и о том, что у вас было?.. Так ты ее теряешь по-настоящему.       Я вглядываюсь в лицо этого прекрасного во всех отношениях парня, который вдвое моложе меня, но при этом проницательнее и мудрее. Меня это коробит. Я сразу закрываюсь.       — Что ты здесь делаешь?       В его глазах мелькает удивление.       — В смысле?       — Что ты делаешь здесь, со мной? С мужчиной вдвое старше, который не только не сможет полюбить тебя, но даже трахаться нормально не в состоянии? Который имя своей покойной жены произнести не в силах, потому что слишком сильно по ней скучает? Я не понимаю, что ты во мне увидел. Зачем тебе я и вообще все это?       Мои слова его задевают — и сильно. Кто-то попытался бы скрыть обиду, но не Ашер.       — Вообще-то это ты здесь со мной, — говорит он холодно. — Тебя никто не заставлял сюда приезжать. Мог бы остаться в этом своем гребаном… дворце. Но ты сел в мою машину и ехал со мной через два штата. Так что, может, это мне стоит спросить, что ты здесь делаешь?       Пристыженный, я опускаю взгляд.       — Да, ты прав.       — Но я не буду. Я и так знаю, почему ты здесь: потому что тебе одиноко и хреново, и ты так отчаянно хочешь быть с кем-то, что тебя не смущает ни мой возраст, ни способ зарабатывать деньги. Я же такой легкодоступный, без заморочек. Сам кинулся тебе на шею. — Он усмехается, с такой горечью и болью, что это заставляет меня поднять глаза. — Тебе даже стараться не надо. Я просто... как и ты, блядь, так отчаянно нуждаюсь в ласке и близости, что возьму все, что ты готов мне дать.       Щеки у него пылают, глаза — яркие, злые, дыхание сбито. Через мгновение он встает и выходит из номера. Дверью не хлопает — просто аккуратно закрывает ее за собой, и я остаюсь один с чувством вины и самоненавистью, которые мне слишком хорошо знакомы.       Проходит час. Ашер так и не возвращается. Он не взял ни кошелек, ни вещи, но ключей от машины я в номере не вижу. Он что, собирается ночевать в машине? Куда ему идти? Раньше он жил в Нью-Йорке… Может, у него здесь есть знакомые?       Черт, почему я не пошел за ним? Я вообще не знаю этот город — где мне его искать? Когда я уже всерьез размышляю о том, чтобы привлечь к поискам Симу и ЦРУ, в дверь номера стучат. Бросаюсь открывать — Ашер стоит на пороге с бумажным пакетом с надписью «Trader Joe’s», смотрит смущенно и немного виновато.       — Карточку забыл.       Зайдя внутрь, он кладет ключи и садится на диван.       — Прости, мне нужно было остыть немного… и перекусить.       Пакет глухо стукается о журнальный столик. Судя по всему, перекусить ему нужно было не немного. Я стою рядом, пока он достает продукты: сначала внимательно изучает состав на упаковке, только потом кладет на стеклянную поверхность.       — Ашер, нам нужно поговорить.       — Да, давай, — беззаботно отвечает он. — Раз нужно.       Я сажусь в кресло напротив и наблюдаю, как он продолжает раскладывать закуски, сортируя их — похоже, на сладкие и соленые — с таким видом, будто считает бюллетени на выборах.       — Дорогой, посмотри на меня.       Он чуть заметно вздрагивает и прикрывает веки на секунду, прежде чем поднять голову.       Я улыбаюсь ему мягко, с нежностью, и напряженное выражение на его лице сразу смягчается. Господи, как же хочется подойти к нему сейчас, обнять, пообещать то, чего я не могу дать. И, как ни странно, хочу ему дать. Он пробуждает во мне такие чувства, какие раньше вызывала только Стелла: желание защитить, ощущение покоя, целостности. Я отгоняю эти мысли — сейчас важнее исправить то, что я испортил.       — Прости, — начинаю я.       — За что? Ты с самого начала предельно четко обозначил границы, без иллюзий, ничего мне не обещал. Я сам все это принял.       В его голосе ровная, уверенная интонация, будто он повторял эти слова про себя весь последний час.       — За то, что я наговорил тебе, — уточняю я. — Это было… В общем, я сорвался. Если честно, я уже сам устал от этого своего… траура. Но суть в другом: я понимаю, почему мы оба здесь — про себя ты тоже все предельно ясно объяснил, — и я как будто хотел, чтобы тебе стало стыдно. Хотя на самом деле… это мне стыдно.       В его глазах снова проступает боль.       — Ты не хотел ехать со мной?       — Нет, хотел. Мне стыдно за себя… за то, как я справляюсь… а точнее, не справляюсь со всем этим.       — Потому что тебе приходится скрывать свою ориентацию?       — Да… наверное, и поэтому тоже. Но не только, — я провожу ладонью по лицу, кожа покалывает. — Иногда кажется, что вся моя жизнь — одно сплошное притворство. Как будто я все время играю роль, а вот здесь, с тобой, — это и есть я настоящий. — Смотрю ему в глаза — сверкающие, бездонные. — Ты поверишь, если я скажу, что чувствую себя самим собой только когда ты рядом?       Ашер сдерживает улыбку, будто пытается не дать своей радости выплеснуться наружу.       — Честно?       — Честно.       Его так и распирает от счастья, и он довольно ухмыляется.       — Ну ладно тогда.       Я наклоняюсь вперед, беру его за руку и говорю, поглаживая его пальцы:       — Ашер, я считаю, что ты особенный. Правда, совершенно особенный и уникальный. Не отчаявшийся и уж точно не легкодоступный. Прости, если я хоть раз заставил тебя так о себе подумать.       — Не заставлял, — быстро отвечает он. — Ни разу.       — Рад это слышать. — Я подношу его изящные, талантливые пальцы к губам и целую. Чувствую сладкий запах шоколада. — Значит, ты из тех, кто заедает стресс. Учту на будущее.       — На будущее? — Его голос напряжен, немного прерывист.       Я тяну его за руку, побуждая подняться с дивана.       — Угу. Иди сюда.       Он без колебаний садится мне на колени, ерзает, устраиваясь поудобнее и обвивает руками мою шею. Затем заглядывает мне в глаза и говорит робко:       — Прости, что сорвался и ушел.       Я качаю головой.       — Не извиняйся. Ситуация накалялась — ты правильно сделал, что взял паузу и вышел.       — И закупился вкусняшками.       — Да уж, — выглядываю из-за его плеча на гору пакетов. — С размахом.       — На эмоциях я принимаю не самые лучшие решения.       — Понимаю. Я очень рад, что ты вернулся. Мистер Сандерс, наверняка, расстроился бы завтра, если бы пришел и обнаружил здесь меня вместо тебя.       Я тянусь к его губам и касаюсь их легким поцелуем. Они тоже пахнут шоколадом.       — О, вы бы классно провели время, — ухмыляется Ашер.       — Ага, классно до боли, — тихо смеюсь я.       Ашер целует меня глубже, его теплый, сладкий язык скользит между моих губ.       — Уже поздно… — бормочу я между неспешными поцелуями.       — Угу… — Его пальцы зарываются в волосы у меня на затылке.       — Может, пойдем в кровать?       — Мне и здесь хорошо…       — Обещаю, там тебе станет еще лучше.       — Мм. Сэр, у вас запланировано что-то интересное?       Я отстраняюсь, улыбаясь.       — Пойдем в спальню — узнаешь. Тебе понравится.       Он смеется — низко, с хрипотцой, и от этого у меня перехватывает дыхание.