Darling / Дарлинг

АШЕР       — Чувак, выглядит обалденно, — восклицает Тео, когда я ставлю на стол кастрюлю с овощным чили. — Блядь, умираю с голоду.       — Отлично, потому что я наготовил дохрена. Теперь неделю буду есть это острое дерьмо. Бедная моя задница.       — Кстати о заднице, — Амата смотрит на меня широко раскрытыми глазами, ждет подробностей.       — Это было… жестко. Он был… ну, как будто туда запихнули банку колы. Я чувствовал, как у меня внутри все смещается.       — Эй, я тут ем вообще-то, — возмущается Тео с набитым ртом.       — Вот и ешь молча! — отрезает Амата, даже не глядя на него. — И он был милым? Хорошо с тобой обращался?       Для нее всегда было важно, чтобы со мной хорошо обращались. У нее есть отдельный список на кастрацию для тех, кто слишком груб.       — Да, он был классный. Прям джентльмен.       Я им не рассказал про Кристиана — про то, что он поехал со мной и был на съемке — потому что не знал, как они это воспримут. Амата точно не стала бы осуждать, но она знала про историю с тем фотографом в Нью-Йорке (он возглавляет ее список кандидатов в кастраты), и я переживал, что она решит, будто Кристиан такой же. Очень не хотелось, чтобы она так о нем думала.       — Скорее бы посмотреть.       Ам рассказывает нам о вчерашнем конфликте с какой-то женщиной в салоне красоты. Амата — трансгендер, она ходит туда уже много лет, но на этот раз какая-то «яжемать» закатила истерику из-за тембра ее голоса. А это как раз то, из-за чего Ам и так комплексует, так что к концу ее рассказа у меня самого уже руки чешутся кого-нибудь кастрировать.       — В итоге Кристал сказала ей выметаться нахер из салона и больше не возвращаться. И деньги вернула. Прикиньте, эта дура пришла усы воском убирать. У нее, блядь, щетины больше, чем у меня.       Мы с Тео одновременно взрываемся хохотом.       — Кристал это на весь салон объявила, громко так. А эта тварь потом натравила своих сучек с фейсбука — теперь они заваливают салон однозвездочными отзывами. Ну а я сказала, что попрошу всех знакомых написать нормальные.       — Без вопросов. Сделаем сегодня.       К тому моменту, как мы обожрались буррито с овощным чили, словно это был наш последний ужин, у Тео и Ам заканчиваются новости, и их внимание переключается на меня. Тео лежит поперек дивана, сложив руки на животе, с закрытыми глазами, тяжело дышит — пережидает пищевую кому. Ам кладет голову мне на колени, и я перебираю пальцами ее волосы. Я только что рассказал им, что Кристиан пообещал свозить меня в Париж.       — Это так романтично, — вздыхает Амата мечтательно. — Может, он сделает тебе предложение на Эйфелевой башне.       — Зай, ты смотришь слишком много мелодрам.       — Я романтик, и мне за это не стыдно.       — Ты реально хочешь, чтобы тебе сделали предложение на Эйфелевой башне?       — Ну… наверное. Но вряд ли я когда-нибудь выйду замуж. Это просто… не для меня.       — Почему?       Она приоткрывает глаза и улыбается — чуть грустно.       — Мне и так-то сложно найти нормального мужика, а когда я им говорю о себе — если они сами не догадались — шансы, что они останутся, резко падают. А потом еще нужно, чтобы они захотели на мне жениться. В общем… слишком сложно все это, понимаешь?       — Ну, если кто из нас и выйдет замуж, то ты первая.       Амата смотрит на меня и улыбается. Тихо говорит:       — Спасибо, Томас.       Она иногда так меня называет — обычно, когда разговор заходит о чем-то серьезном и уязвимом, как будто хочет убедиться, что перед ней настоящий я. Сколько бы я не уверял ее, что с ней я всегда настоящий, она все равно это делает.       Провожу ладонью по ее лбу, улыбаясь.       — Люблю тебя.       — Я тебя тоже.       — Мне надо посрать, — заявляет Тео, вскакивая с дивана.       Мы с Аматой стонем, а потом начинаем ржать и кричим ему, чтобы открыл окно в ванной. Амата садится и тянется за бокалом.       — Так ты поедешь с ним в Париж?       — Поехал бы. Но я невыездной, пока не разберусь с паспортом.       — Черт, точно, я забыла. Слушай, у меня скоро отпуск — давай съездим в Огайо и закроем этот вопрос?       — Ага, заявлюсь к Джеремайе домой — в своих домашних шортиках, в маечке, с моей транс-подругой — и потребую свое гребаное свидетельство о рождении.       — Дааа, — тянет она, щелкая пальцами. — Погнали, дива. Я в деле. Хочу посмотреть этому Джеремайе в глаза.       — Ты хочешь его кастрировать.       Она согласно мычит, отпивая вино.       — Я много кого хочу кастрировать. Как думаешь, о чем это говорит?       — Что ты ненавидишь мужчин?       — Возможно. Но тебя я люблю. А Теодора терплю, сама не понимаю почему.       — Потому что он тебя боготворит. Тебе бы за него замуж выйти.       — Я пока подожду — вдруг попадется вариант получше, — говорит она, и мы снова смеемся. — Если бы он не был таким раздолбаем, мог бы быть завидным женихом. Ладно, мы отвлеклись… Итак, папочка, Париж. Это уже серьезно. Если он тебе такое обещает, значит, он настроен на что-то долгосрочное, да?       — Блин, Ам, я не знаю. Он был такой… идеальный. Во всем: и что говорит мне, и как на меня смотрит, как касается, как целует. Я бы подумал, что он в меня влюбляется. — Ее глаза распахиваются. — Но потом он четко дает понять, что все еще любит свою жену и что у нас нет никакого будущего, и я такой… — я развожу руками. — На днях он сказал, что до сих пор ждет, когда она войдет в дверь.       Лицо Аматы омрачается печалью.       — Ну… он может любить свою умершую жену и одновременно влюбляться в тебя. Это же не взаимоисключающие вещи.       — Ну да… наверное.       — Тебе хочется, чтобы он перестал о ней говорить?       — Нет, дело даже не в этом. Просто… это как напоминание, что как бы я к нему ни относился, между нами есть что-то, через что он не может переступить, чтобы быть со мной. Или как-то так. Понимаешь?       Она кивает.       — А ты сам что к нему чувствуешь?       Мне страшно на нее смотреть, страшно встретиться с ней взглядом — потому что если я это сделаю, она сразу все поймет. Поэтому я тяну до последнего. Говорю себе, что просто пытаюсь подумать об этом нормально, без всей этой каши из эмоций. Но я сам себя обманываю.       Я произношу эти слова, переводя на нее взгляд.       — Кажется… я его люблю.       У нее приоткрывается рот, глаза округляются, и в темно-карих глубинах уже поблескивают слезы.       — Бли-ин, Аш…       Она бросается ко мне и обнимает, прижимаясь всем телом. В этот момент появляется Тео, выглядит он намного бодрее, чем когда уходил в ванную.       — Что? Что случилось? — спрашивает он с тревогой.       — Ашер влюбился.       — В тебя? — он хмурится. — Ты влюбился в Амату?       — Нет, идиот. В Джеймса Бонда.       Тео все еще выглядит немного потерянным, но заметно расслабляется, поняв, что на Амату я не претендую.       Ам отстраняется, вытирая глаза.       — Малыш, и что ты теперь будешь делать?       Тео садится рядом с ней и тоже смотрит на меня.       — Не знаю. Если признаюсь ему, он скажет: «О, простите великодушно, мне казалось, я совершенно ясно дал понять, что ничего подобного не хочу. Всего доброго».       Британский акцент у меня выходит ужасно, и Ам едва сдерживает смех, хотя ноздри у нее предательски подрагивают. Тео тихо хмыкает.       — Или я ничего не скажу и оставлю все, как есть, надеясь, что однажды это станет взаимно. Только ведь может и не стать. И что тогда? Я просто просру свои лучшие годы — самые классные для секса — встречаясь тайком с мужиком, в которого безнадежно влюблен, как какая-то… содержанка? Я хочу жить! Хочу ходить на свидания, путешествовать, купить дом, завести собаку.       — Ты не любишь собак, — одновременно говорят Тео с Аматой.       — Но у меня хотя бы должна быть возможность понять, люблю я их или нет! Даже просто обсудить, заводить ли нам собаку — это нормальная тема для любой пары.       — Джеймс Бонд любит собак?       — Я не знаю! Не в этом суть.       Они оба кивают, полностью соглашаясь.       Мы на минуту замолкаем, и они смотрят на меня с мягкими, понимающими улыбками.       — Ладно, — наконец говорит Ам, вставая. — Я сейчас принесу вино, и мы что-нибудь придумаем. Составим список или что-то в этом духе. Разберемся вместе.       Она кидает мне ободряющую ухмылку.       — Можешь чипсы с сальсой принести? — просит Тео. — Я жрать хочу.

✘✘✘

      На следующее утро, когда я возвращаюсь из магазина — вышел проветрить голову, потому что три бутылки вина и два списка ничего не решили, только добавили новую проблему — ко мне подходит парень. Высокий, худой, симпатичный, типажа «студент-заучка». С учетом того, что я выгляжу стремно и с жестким похмельем, сомневаюсь, что ему нужен мой номер.       — Привет, ты Ашер? — у него акцент, но я не сразу понимаю какой.       — А кто спрашивает? — я не останавливаюсь, иду дальше, мельком думая, не «фанат» ли это, хотя на улице они ко мне еще ни разу не подходили, даже в Нью-Йорке после статьи в «Dazed».       — Меня зовут Стивен Гардинер, я журналист лондонской «The Sunday Times».       Моя походка сбивается — ноги становятся ватными.       — Можно угостить тебя кофе?       — У меня уже есть, спасибо. — Я приподнимаю стакан и улыбаюсь своей отработанной улыбкой.       — Я бы хотел узнать о твоих отношениях с сэром Кристианом Дарлингом.       — Никогда о таком не слышал, — говорю я равнодушно и ускоряю шаг. В горле неприятно сжимается.       — Но вас видели, когда вы выходили с ним из отеля в прошлые выходные.       Британец. Теперь понятно, что за акцент. Хотя Кристиан говорит по-другому.       Я останавливаюсь и поворачиваюсь к нему. Хорошо, что на мне очки — уверен, в глазах сейчас чистая паника, и она никак не совпадает с тем тоном, которым я собираюсь говорить.       — Стивен, да?       Он кивает.       — Стивен, не знаю, что ты там видел, но в прошлые выходные я работал. А не шпилился с каким-то там… сэром Кристофером в отеле.       — Ты же трахаешься с мужиками за деньги, да? — На его лице играет мерзкая ухмылка.       — Я создаю контент для взрослых, — отвечаю я максимально спокойно.       Стивен пропускает это мимо ушей.       — У меня такая версия: сэр Кристиан Дарлинг заплатил тебе прилично бабла, чтобы ты трахнулся с ним в том отеле. Скорее врего, ты даже не знал, кто это — он наверняка представился другим именем. К твоему сведению, он уважаемый политик в Великобритании, и, учитывая, что он вполне может стать следующим премьер-министром, такая история стоит очень больших денег, приятель.       У меня дрожит рука, и этот горячий американо прямо просится ему в лицо.       — В прошлые выходные я снимал сцену в Нью-Джерси с парнем по имени Коул Сандерс — загугли, если не в курсе, кто это. Можешь у него спросить. Или посмотри видео — через пару дней выйдет. Он мне не платил, я ему тоже. Это не так работает, ты вообще не в теме, чувак.       — Есть фотографии, как вы с Дарлингом вместе выходите из отеля.       Я быстро прокручиваю в голове события того дня. Мы были осторожны. Я, блядь, прекрасно помню, как одергивал себя: не тянуться к нему, не улыбаться. Особенно в то утро. Потому что именно тогда я понял, что люблю его. Люблю — и должен был делать вид, что это не так, на случай, если кто-то смотрит.       А они смотрели. Этот ублюдок и те, на кого он работает. И теперь они хотят уничтожить его за это, суки. Пальцы сами сжимаются в кулак.       — Фотки двух мужиков, выходящих из отеля в одно время? В Англии совсем тухло с новостями? — я усмехаюсь, разворачиваюсь и иду дальше. — Неудачник, блядь.       — Слушай, ты не представляешь, сколько мы готовы заплатить за такую историю. Станешь миллионером за секунду.       — Нет, это ты не представляешь, насколько мне на это насрать. А теперь свали с моей территории, пока я копов не вызвал.       Я поднимаюсь к комплексу и вижу Дорин на ее обычном месте. У меня сердце обрывается. А если он с ней говорил? Он ждал через дорогу, у моей машины, но это не значит, что он не шарился здесь сначала, не стучал в мою квартиру, а когда ему никто не открыл, не пошел к соседке с вопросами. Ему бы хватило одной фотки Кристиана и пары слов: «Извините, мэм, вы не узнаете этого мужчину? Видели его тут? Может, он заходил к тому, кто живет в 4С?» Хотя вряд ли. Похоже, он думал, что это была разовая история, типа мальчика на час.       Я захлопываю калитку и смотрю на него через прутья. Он уже идет к машине. Бордовая, арендованная.       — Доброе утро, милый, — говорит Дорин. — Как ты сегодня?       — Нормально, Дорин. А ты?       Я сажусь рядом с ней, ставлю на скамейку пакет и кофе. Меня все еще трясет, и я не уверен, что удержу стакан.       — Да тоже ничего, дорогой. Этот парень тебя доставал?       — Не особо, — отвечаю я, пожав плечами, и осторожно спрашиваю: — Он к тебе не подходил?       — Нет, но я видела, как он тут крутился. Думала, ждет риелтора из 6А.       Я выдыхаю с облегчением.       — Не похоже. Вон, уже уезжает.       — Вы вчера с друзьями хорошо повеселились? — она поворачивается ко мне.       — Мы что, шумели? Прости, если помешали.       — Да нет, все нормально, — отмахивается она. — Я просто видела, как приехала твоя хорошенькая подружка. А потом тот парень с татуировкой на шее.       — Если вдруг будем шуметь — скажи. Они иногда сходят с ума, если их выпустить на волю.       — Скажу, конечно.       Я лезу в пакет, достаю персики, вскрываю упаковку и протягиваю ей один. Она берет с благодарностью.       — А тот твой постарше, красавчик, давно не появлялся, — замечает она.       Я едва не выдыхаю ругательство. Чертовски близко. Если бы он с ней поговорил, если бы немного раскрутил свою версию… Кристиану пришел бы конец.       Здесь небезопасно. Ни для него, ни для нас.       — Да… вряд ли он еще здесь появится, Дорин.