Darling / Дарлинг

КРИСТИАН       Мне требуется почти двадцать минут, чтобы вырваться из разговора с Джорджем Хэндлером — о гольфе, будь он неладен. (Нет, Джордж, я не играю. Нет, Джордж, и учиться не собираюсь.) Впрочем, это дало мне немного времени подумать, как я буду объяснять Ашеру, почему не сказал ему о предложении работать в Англии. И почему сказал Феликсу. И почему до сих пор не принял решения. Но все доводы в моей голове звучат как оправдания. А я не хочу перед ним оправдываться.       Глубоко вздохнув, я толкаю дверь и захожу в кабинет. На диване не Ашер — Лео. Ссутулился, опустив розовую макушку, листает что-то в телефоне. После нашего разговора, который сложно назвать разговором, мы почти не пересекались. Я был так занят, что когда возвращался домой, его либо не было, либо он уже спал. Потом приехали Феликс с Николо, и я не стал поднимать эту тему при них. Сейчас момент тоже, мягко говоря, неподходящий. Но по его взгляду я вижу — он готов. Закрылся, ощетинился, ждет удара. Видимо, Ашер пришел, увидел здесь Лео и сразу ушел.       — Папа, — говорит Лео.       — Я тебя весь вечер не видел. Даже не знал, что ты дома.       — Решил не отсвечивать, а то вдруг еще опозорю тебя, — он указывает на свои волосы. Язык чуть заплетается.       Рядом с ним стоит открытая бутылка «Хеннесси».       — Кэллан здесь? — Я проверял список гостей раз восемь или девять и точно видел там друга Лео, но в доме его не встречал.       — Не приехал, — отвечает Лео таким тоном, будто это к лучшему.       — Что-то случилось? Вы поссорились?       — О, да. Поссорились, еще как. — Он усмехается, проводит рукой по лицу. Когда снова поднимает на меня глаза, видно, что его уже сильнее ведет. — Твой парень, кстати, ушел.       Все мое тело каменеет, волосы на затылке встают дыбом.       — Что?       — Ну, парень, с которым ты говорил до этого. Он еще навещал тебя в больнице. Брюнет, моего возраста. С которым ты трахаешься. Так вот он был здесь, мы поболтали, и он ушел. И что-то мне подсказывает — обратно уже не вернется.       Дыхание вырывается короткими, резкими толчками через нос, пока я смотрю на сына. Он берет бутылку с дивана, поднимается и, шатаясь, идет ко мне. Глаза у него широко раскрыты, зрачки огромные, на голове эти нелепые розовые патлы, а во взгляде — откровенный вызов.       — Ты под чем-то? — спрашиваю я, еще раз внимательно его оглядывая.       Эта мысль не давала мне покоя уже несколько дней: его поведение, постоянные вспышки, странный выбор рода деятельности, волосы. Если я ошибся — что ж, хотя бы отвлеку его от того, в чем он меня только что обвинил. Сейчас я не готов это обсуждать.       Лео смеется.       — Под наркотой, ты имеешь в виду? А почему бы и нет, пап.       — Лео, нам нуж…       — Ты в шкафу?       — В чем? — голос у меня становится тонким, пронзительным.       — Ну ты же трахаешься тайком с мужиками? Вот это и называется «быть в шкафу». Ты, наверное, просто не слышал такого термина. Так вот, пап, если тебя тянет к мужикам, ты с ними спишь и скрываешь это буквально ото всех — поздравляю, ты в шкафу. Это такой официальный термин для скрытых геев.       Разумеется, я понимаю, что никакой это не официальный термин, но помалкиваю. Пытаюсь дышать. Пытаюсь стоять ровно. Пытаюсь сохранить спокойствие.       — Лео, ты должен понять одну вещь, — выдавливаю я, с трудом придавая голосу подобие твердости. — Моя личная жизнь тебя не касается.       — Еще как касается! — резко бросает он. — Потому что ты был женат на моей матери! Ей ты тоже пиздел? Трахался с мужиками у нее за спиной? Ты вообще любил ее?       Во мне что-то ломается. Я быстро пересекаю разделяющие нас два метра и с размаху бью его ладонью по лицу. Он едва не теряет равновесие от шока. Ладонь жжет, а в груди будто вскрывается что-то огромное, страшное, то, от чего я бегал годами. Трусливо прятался, едва оно подступало, отворачивался, делал вид, что этого нет. Но больше не могу прятаться. И не хочу. Лео ведь ни в чем не виноват. Мой сын потерял мать.       Дрожа от чувства вины, я тянусь к нему, прижимаю к себе и глажу по волосам.       — Лео… Боже, прости меня. Прости. Я не должен был… Прости меня.       Он напряжен лишь мгновение, но потом обмякает, позволяя обнять себя крепче. И тогда я слышу это — сдавленные, приглушенные всхлипы. У меня сердце будто надвое рвется.       — Пап… — выдыхает Лео, отчаянно цепляясь за меня. — Я так по ней скучаю… До сих пор. И не знаю, что делать… Я просто…       Его снова накрывает рыданиями. Я стискиваю его изо всех сил и целую в макушку.       — Знаю, милый, знаю. Все хорошо. Я тоже по ней скучаю.       Чувствую, как слезы текут по щекам. Наконец-то позволяю накатывающей волне горя смести весь самоконтроль. Боль утраты накрывает с такой силой, будто все случилось вчера — как в те первые часы, первые дни после ее смерти.       Мы долго стоим так, вцепившись друг в друга. Впервые за все это время. В больнице я старался держаться ради него, быть опорой, не позволял себе ломаться у него на глазах. Наверное, мы оба пообещали себе не показывать свою боль друг перед другом. Но нам это было нужно.       Лео понемногу успокаивается, затем отстраняется, и я вижу отчетливый красный след у него на щеке.       Я ударил его. Поднял руку на собственного сына. От стыда и вины меня начинает мутить.       — Лео, прости меня, — повторяю я. — Сынок, я не должен был этого делать.       — Я тоже не должен был говорить такое, — смущенно говорит он.       — Лео, я хочу, чтобы ты знал: я был верен твоей матери каждый божий день нашего брака. Пока она была жива, для меня никого не существовало. Я боготворил ее.       Лео кивает, слезы блестят в глазах.       — Я знаю, пап. Знаю, что ты ее любил. Я не это имел в виду.       — И все равно я не имел права так реагировать. Мне ужасно жаль.       — Я знал, что ты так отреагируешь, — он опускает взгляд. — Я этого и добивался.       — Ты хотел, чтобы я тебя ударил?       — Нет, не этого. Я хотел… хоть чего-то от тебя. — Он отворачивается, проводит рукой по волосам. — Ты никогда о ней не говоришь. Мы никогда о ней не говорим. Как будто… как будто ее и не было. Я хотел тебе напомнить.       Я смотрю на него в шоке.       — Напомнить? Лео, я постоянно о ней думаю. Каждую секунду каждого гребаного дня я скучаю по ней. С тех пор как ее не стало, я… я просто потерялся.       — Я тоже, — надрывно тянет Лео. — Пап, я вообще не понимаю, как дальше жить. Как будто… как будто я застрял там. Мне семнадцать, а я уже потерял карьеру, друзей и маму. И я не знаю, как с этим жить. Мне кажется, все ждут, что я просто… переживу это и пойду дальше. Но это же пиздец.       — Я думал, терапия помогла… тебе, вроде, стало легче.       Он целый год, два раза в неделю, ходил к доктору Сэйди Инглиш — очень опытному психотерапевту, одной из лучших. Я же предпочел уйти с головой в работу.       — Потому что ты хотел так думать. — На этот раз в его голосе нет злости. Хотя, если честно, я ее заслужил. Он абсолютно прав. Я действительно хотел так думать. Если я с собственной болью разобраться не мог, куда мне было лезть в его переживания?       — Я все испортил, — вздыхаю я и сажусь в кресло.       Мы долго молчим. Потом Лео поворачивается ко мне, смотрит очень пристально и спрашивает:       — Пап… ты гей?       Господи, я не готов к этому разговору. Но понимаю, что теперь его не избежать. Стена уже треснула, и назад дороги нет. Нам с Лео придется поговорить откровенно.       — Лео… ты актер?

✘✘✘

      Я захожу во внутренний двор жилого комплекса, в котором живет Ашер. Дорин уже сидит на своем обычном месте.       — Доброе утро, красавчик, — расплывается она в широкой улыбке. — Опять несешь завтрак нашему ангелочку?       — Сегодня без завтрака, Дорин.       Она с легким укором цокает языком и возвращается к своему журналу. Я подумывал заехать за чем-нибудь сладким в знак примирения, но это не тот случай, который можно уладить круассанами или пирожными.       Нажимаю на звонок и жду. Наконец слышу, как кто-то шаркает к двери. Открывает Амата, подруга Ашера, с которой меня вчера познакомил Гаэль. И которой Гаэль, кажется, особенно увлекся. На ней пижама, и от вчерашнего блеска не осталось ни следа.       — Доброе утро, — говорю я, сдержанно улыбаясь.       Она сверлит меня хмурым взглядом. Это уже о многом говорит.       — Можно с ним поговорить?       Амата скрещивает руки на груди.       — Даже не знаю. А ты пришел снова его до слез довести?       — Амата, — раздается из-за ее спины голос Ашера.       Я поднимаю глаза — он стоит в конце коридора, закутавшись в плед. Волосы взъерошены, глаза покрасневшие. Выглядит очень молодым. И таким… уязвимым.       Амата бросает на меня предупреждающий взгляд, разворачивается, проходит мимо него в спальню и хлопает дверью. Я неловко мнусь на пороге, пока Ашер не кивает мне, приглашая войти.       Когда прохожу мимо спальни, Амата снова выходит.       — Пойду возьму чего-нибудь на завтрак, — говорит она. — Вернусь… когда вернусь.       Мы с Ашером остаемся вдвоем.       В гостиной он забирается на диван и садится по-турецки, все так же завернувшись в плед. Мне стоит неимоверных усилий не подойти к нему и не обнять.       — Ну? — наконец говорит он после мучительной паузы. — О чем ты хотел поговорить?       По тому, как он держится, ясно: рядом со мной он сейчас сидеть не хочет. Я вытаскиваю стул из-под небольшого обеденного стола, ставлю его напротив дивана и сажусь. Ашер расстроен, я бы даже сказал — подавлен, но в глазах есть еще что-то. Злость, возможно. Так же он выглядел в ту ночь в отеле, когда вернулся уже собранным и с парой килограммов сладостей.       — Во-первых, прости за вчерашнее. Я задержался дольше, чем рассчитывал. Когда наконец добрался до кабинета, там был Лео. — Ашер чуть напрягается. — Он сказал, что наговорил тебе всякого… и, кажется, очень жалеет об этом.       — Он все знал, — говорит Ашер. — Я ничего не подтверждал, но он знал. И про Феликса тоже.       — Да, я вчера понял, что он давно о многом знает, и ничего не стал отрицать, — киваю я. — Но нам еще предстоит серьезно поговорить — в основном о том, чего я избегал годами. Наверное, еще с тех пор, как его мама умерла.       Вчера мы с Лео договорились пойти к семейному психологу. И я пообещал какое-то время ставить его превыше всего остального, уделять ему больше времени, потому что, как он сам признался, после смерти Стеллы ему казалось, будто он потерял обоих родителей. Еще мы договорились чаще говорить о его матери.       — Нам многое нужно наверстать.       — Он выглядел очень… несчастным, — сочувственно бормочет Ашер.       — Так и есть. И это моя вина. Я избегал его, в чем-то обманывал, скрывал многое о себе. — Я невесело усмехаюсь. — Как оказалось, я много чего скрываю даже от тех, кто мне дорог, — многозначительно смотрю на Ашера. — Прости, что не рассказал тебе о предложении по работе.       — Да все нормально. — Он пожимает плечами. — С какой стати тебе об этом рассказывать? Это же не мое дело. Я просто парень, с которым ты трахаешься, когда тебе плохо или одиноко. Я не важен.       — Ашер, конечно, ты важен. Ты ведь должен это понимать.       — Да нихрена я не понимаю! — внезапно срывается он, и я невольно вздрагиваю. — Я вообще не понимаю, кто я для тебя, если честно.       Я долго смотрю на него.       — Тогда это тоже моя вина. Я должен был относиться к тебе лучше.       Ашер раздраженно качает головой.       — Да не в этом дело. Ты как раз таки относишься ко мне лучше всех. Блядь, Кристиан… когда мы вместе… это словно… магия какая-то. Ты на меня так смотришь, так прикасаешься ко мне, так говоришь со мной… — Он опускает взгляд и начинает теребить нитку на пледе. — С тобой я чувствую себя ценным, желанным, как будто я пиздец какой особенный и… важный.       Я понимаю, что это для него ключевое — быть важным для кого-то.       — А потом время от времени меня резко возвращает в реальность: нет, не важен. Для тебя это все временно и никогда не станет чем-то настоящим. И ты так относишься ко мне просто потому, что ты порядочный человек, который уважает других, а не потому что лю… не потому что я что-то значу для тебя и твоего будущего. И, знаешь… это нормально. Ты мне никогда не врал, так что я даже злиться не могу. Но теперь ты будешь управлять целой страной, а я — просто какой-то гейчик из Огайо, который рисует картинки и получил паспорт только на прошлой неделе, так что… наверное, на этом все. Просто… с тобой было очень хорошо. Даже слишком. И я немного потерял голову, но это уже мои проблемы, не твои. Блядь, я вообще не понимаю, что несу. Все это просто сводит меня с ума.       Я поднимаюсь со стула и пересаживаюсь к нему на диван.       Он смотрит на меня настороженно, почти со страхом.       — Ашер, послушай меня. Ты один из самых удивительных людей, которых я когда-либо встречал. Ты и есть само определение слова «особенный». Для меня, для твоих друзей, для всех, кому повезло тебя узнать. Господи, даже Дорин, которая сидит там внизу, уверена, что ты ангельское создание — и я с ней согласен. Джейкоб Фордайс вчера был тобой очарован. И Феликс — тоже.       При упоминании Феликса его ноздри слегка раздуваются, и это заставляет меня улыбнуться.       — Ты живешь полной жизнью, с открытым сердцем и душой и с такой уверенностью, которой я откровенно завидую. В тот момент, когда я увидел тебя в книжном, я понял, что ты изменишь мою жизнь.       Я провожу ладонью по его щеке и ловлю себя на том, как мне нравится, что он чуть прижимается к ней.       — И ты изменил. Сделал ее неизмеримо лучше. Благодаря тебе я снова начал улыбаться и смеяться. Больше, чем за все последние годы. Хотя думал, что уже ничему не смогу радоваться. Эти месяцы с тобой… я был счастлив.       Он резко выпрямляется, и взгляд у него становится жестким.       — Вот это я и имел в виду. Как ты можешь говорить такое и не понимать, что я на это поведусь? Со мной так никто никогда не разговаривал. Вот из-за этого у меня крышу и сносит, Кристиан. Потому что я начинаю хотеть того, чего у меня никогда не будет. А как тут не хотеть? Я знаю, что ты это не специально. Ты с самого начала обозначил границы. Просто… блядь, это тяжело.       У меня разрывается сердце от боли в его голосе. От мысли, что ему плохо. Меньше всего я хотел ранить его чувства, но именно это и делал. Для него быть со мной — значит постоянно терзаться сомнениями. Ашер заслуживает большего, чем эта жалкая полужизнь, которую я предлагал ему, избегая разбираться в собственной. Он заслуживает того, чтобы его ценили и любили. По-настоящему любили, открыто и безоговорочно.       — Я никогда не хотел причинить тебе боль, — с горечью говорю я.       Ашер долго молчит, ковыряя нитку на пледе. А я смотрю на него и задыхаюсь от бессилия, не зная, что сказать.       — Я больше так не могу, — наконец произносит он. — Правда… не могу.       Он поднимает голову. Небесно-голубые глаза блестят от слез, но в них читается твердая решимость.       — Я люблю тебя.       Сердце совершает мощный рывок, будто огромный корабль наконец выходит в открытое море. И оно не тонет. Не разваливается. Продолжает держаться на плаву.