Darling / Дарлинг

АШЕР       Блядь, он в ужасе. Как будто ему только что сообщили о смерти его собаки. Или жены. Да, наверное, именно так он выглядел, когда ему сказали, что его жена больше не очнется. Меня подташнивает от чувства вины. Но я не хочу забирать свои слова назад.       — Ашер… — произносит он, и это звучит как гребаное извинение.       Амата ведь говорила мне не признаваться. Предупреждала, что станет только хуже, если он не ответит взаимностью. И, ну… она оказалась права. Как обычно. Но я и не рассчитывал услышать то же самое. Просто хотел выплеснуть это из себя. Оно жрало меня изнутри, лезло в голову каждый раз, когда мы были вместе, заставляло додумывать то, чего нет. И если на этом все заканчивается — а, похоже, так и есть, — пусть Кристиан забирает это с собой. Мне больше не хочется таскать это в себе.       — Отстойно, да?       И правда отстойно.       Даже остаться одному в этом мире без ничего было не так хреново. Влюбиться в Кристиана Дарлинга, будущего премьер-министра Великобритании, оказалось намного хуже.       Я поднимаюсь, потому что не могу больше смотреть на его застывшее в шоке лицо, пока он в голове перебирает, как бы ему получше выкрутиться. Наливаю себе воды. Во рту все пересохло, плюс у меня дикое похмелье, и от этого намного паршивее. Выпиваю стакан залпом.       Кристиан так и сидит, глядя туда, где я был минуту назад.       — Как давно? — спрашивает он наконец, поворачиваясь ко мне.       Я хмурюсь.       — Что давно?       — Как давно ты… это чувствуешь?       Не понимаю, какая теперь разница, но, судя по его виду, ответ для него почему-то важен. Он смотрит остро, сосредоточенно.       — Не знаю. Примерно с Джерси.       — Господи, — выдыхает он и резко встает.       — Не, — фыркаю я. — Господь мне и раньше не особо помогал, так что не рассчитывай, что сейчас он внезапно вмешается.       Кристиан даже не реагирует на шутку. Уходит к балкону, погруженный в свои мысли. Интересно, он и на политических совещаниях такой? Когда ему подсовывают очередную мировую катастрофу, которую надо срочно разрулить.       Он оборачивается и долго смотрит на меня.       — Почему ты не сказал раньше?       — Эм… и что бы это изменило? Я прекрасно знал, как ты отреагируешь.       Он бы закончил все в ту же минуту. А я не хотел, чтобы все заканчивалось.       — Ты с самого начала говорил, что между нами никогда не будет ничего серьезного, и меня все устраивало. Ну… какое-то время.       Теперь мне кажется, что он смотрит на меня так, будто я его в чем-то обвиняю, и от этого я мгновенно закрываюсь.       — Вообще-то я не планировал в тебя влюбляться. И предпочел бы, чтобы этого не случилось.       Хотя нет. Ни черта я так не думаю. И вот это как раз самое паршивое.       — Чего ты хочешь, Ашер? — спрашивает он, резко повернувшись ко мне. — Мы никогда этого не обсуждали, и я понятия не имел, что тебя не устраивает то, что между нами было. То, что я мог тебе дать. Если бы я знал…       — И что бы ты сделал? — перебиваю я. — Бросил работу и укатил со мной в закат? — Я смеюсь, но смех выходит невеселый. — Твоя жизнь полетит к черту, если кто-нибудь узнает, кто я для тебя. И это сейчас, на должности, которая, по твоим словам, не такая уж и важная. А теперь ты собираешься вернуться в Англию и управлять целой страной. И я правда рад за тебя. Но это же означает, что между нами все кончено, так ведь? Нет смысла обманывать себя и делать вид, что мы можем продолжать в том же духе. Да, возможно, ты не рассказал мне, потому что не хотел, чтобы все закончилось, но я не смогу жить так — видеться с любимым человеком раз в неделю или в месяц, и то, блядь, в тайне, по отелям. Не существует такого сценария, при котором мы оба получим то, чего хотим. Ни одного.       Такое чувство, будто сердце разрывается, и хрен знает, как я вообще держусь.       — Ашер, но ведь не обязательно все заканчивать. Мы можем… придумать что-нибудь. Найти компромисс, который устроит нас обоих…       Он выглядит отчаявшимся, измученным.       — Но я не хочу никаких ебаных компромиссов! — срываюсь я. Внутри что-то ломается. — Кристиан, я хочу нормальных отношений. Настоящих. Я хочу будущего с тобой. Хочу когда-нибудь съехаться, завести питомца, обручиться, жениться наконец, блядь. Я хочу дом, семью и кого-то, кто тоже меня любит. Я не хочу… быть чьим-то удобным вариантом.       Он моргает, глядя на меня как громом пораженный. Его настолько удивила сама мысль, что я хочу всего этого? Мое сердце нещадно ноет.       — Ашер… — шепчет он. — Ты же знаешь, я не могу…       Знаю. Но слышать это все равно больно. Будто мне медленно вгоняют иглу прямо в грудь.       — Да, знаю. — Я выпрямляюсь. Горло сжимается, и следующие слова выходят колкими и горькими. — Поэтому мне и нужно все это закончить и как-то пережить. Найти человека, который сможет дать мне то, чего я хочу.       Я боюсь, что сейчас снова разревусь. И он, кажется, это чувствует, потому что идет ко мне на кухню, раскинув руки, словно хочет обнять.       — Нет. Не надо. Не трогай меня. А то я окончательно расклеюсь.       Он останавливается.       — Ашер, если бы я мог дать тебе все это, ты же знаешь — я бы дал.       — Нет, не знаю. Ты вполне можешь дать это. Просто не хочешь. И вот это, блядь, самое обидное.       — Дорогой, все гораздо сложнее, ты же понимаешь.       — Перестань говорить, что я что-то понимаю! Я нихрена не понимаю! Я знаю только одно: ты не хочешь даже попытаться построить со мной полноценную жизнь. Ты счастлив со мной, но этого все равно недостаточно. И еще я знаю, что я для тебя не важен.       — Ты важен для меня, — его голос повышается от мольбы. Он бросается еще на шаг ближе. — Господи, Ашер, ты стал важен для меня с той самой секунды, как я тебя увидел.       — Ага, чтобы трахаться, — бросаю я. — Меня много кто хочет трахнуть, Кристиан. Я вообще-то на этом карьеру построил. Проблема в том, что никто из них не хочет меня любить.       Боль вспыхивает у него в глазах так резко, что я понимаю — попал точно в цель. И от этого становится еще хуже.       — Я недостоин такой любви, Ашер. Не в моем текущем состоянии.       — Да хуйня это все, и ты сам это знаешь. Ты просто боишься. Боишься, потому что тебе кажется: если попробуешь, это будет означать, будто ты ее больше не любишь.       Я понимаю, что это удар ниже пояса. Понимаю сразу. У меня нет никакого права впутывать сюда его умершую жену. Но выражение его лица не меняется. В нем все та же обреченность.       — Да, я боюсь, — признает он. — Ашер, я в ужасе. Уже много лет. Я боюсь забыть ее смех и ее голос. А теперь… теперь я боюсь больше никогда тебя не увидеть. Боюсь обещать тебе будущее, которого не смогу дать. Боюсь того, что будет с моим сыном, если я сейчас соглашусь на все, что ты хочешь. Моя жизнь — это работа в политике, и ты прав: я не могу совместить тебя с ней. Я слишком хорошо знаю, как устроен этот мир. Но еще я боюсь того, кем стану без нее. Боюсь нашей разницы в возрасте и того, что она будет значить через десять, двадцать лет. Боюсь, что ты слишком молод, чтобы настолько полагаться на меня. Что если я соглашусь, а через год ты поймешь, что тебе нужно совсем другое?.. Тогда я потеряю и тебя тоже.       Я собираюсь возразить ему на все это, но он качает головой, глубоко вздыхает и продолжает:       — Нельзя жить с таким количеством страхов. Рано или поздно они начнут жрать меня изнутри и уничтожать все хорошее, живое и счастливое в моей жизни. Ашер, ты заслуживаешь человека, который не боится так дохрена всего. Человека не настолько сломанного.       Он смотрит на меня и печально улыбается. Мне приходится до боли закусить губу, чтобы не разрыдаться.       — Мне нравилось быть в твоем свете, милый. Это было так, словно я вышел на солнце после бесконечной зимы. Но у меня нет своего света. И это нечестно по отношению к тебе. Я чувствую себя призраком, который бродит по собственной жизни.       Он подходит совсем близко и обхватывает мое лицо ладонями так осторожно, будто я могу рассыпаться.       — Мне нужно снова найти себя, прежде чем давать обещания, которые я, возможно, не смогу сдержать. Нужно привести в порядок свою голову, сердце, отношения с сыном, прежде чем втягивать тебя в это. Нужно перестать врать самому себе и близким людям. Но главное — перестать жить прошлым. Дорогой, ты заслуживаешь человека, который сможет дать тебе все без страха и компромиссов. Намного больше, чем я способен дать тебе сейчас.       — Но я хочу тебя, — выдавливаю я сквозь слезы. — Мне больше никто не нужен.       Кристиан улыбается едва заметно, глаза блестят влагой — и наклоняется ко мне. Его губы касаются моих трепетно, почти дрожа, и этот поцелуй тянется долго. Мучительно долго.       — Мой прекрасный мальчик, — шепчет он. — Мой удивительный, особенный мальчик. Пожалуйста… не соглашайся на меньшее.       И снова целует. На этот раз крепче, решительнее. Так целуют на прощание. Мне хочется вцепиться в него и никогда не отпускать. Он отстраняется, касается губами моих щек, носа, лба. Отступает на шаг и смотрит на меня долго и внимательно, будто пытается запомнить каждую черту. Будто сохраняет меня в памяти.       А потом разворачивается к двери.       По телу проходит дрожь, как при землетрясении.       Останови его. Не дай ему уйти. Ты любишь его. Ты любишь его.       — Кристиан! — окликаю я и почти бегу следом, спотыкаясь на ровном месте.       Он уже у самого выхода, но оборачивается. В голове такой хаос, что невозможно нормально думать. Мысли мечутся, орут, перебивают друг друга. Я не знаю, что должен сказать ему напоследок. Не знаю, какими должны быть мои последние слова. В глубине души мне хочется, чтобы они заставили его передумать. И тогда он останется. Полюбит меня. Выберет меня.       — Постарайся там не развязать мировую войну, — говорю я.       Гениально, блядь. Просто блестяще.       Уголок его рта чуть дергается.       — Постараюсь, — тихо отвечает он. — Прощай, Ашер.       Дверь закрывается.       Я медленно сползаю по стене на пол, и меня накрывает оглушающим чувством потери.       Что я, блядь, только что натворил?

✘✘✘

      Вскоре возвращается Амата. Входит в квартиру так осторожно, будто здесь произошло стихийное бедствие. Я к тому моменту уже смог подняться с пола и сижу на диване — все еще закутанный в плед, помятый, неумытый и абсолютно несчастный. Она ставит на стол держатель с двумя стаканами кофе и бумажный пакет, потом садится рядом и устраивается так, чтобы я мог положить голову ей на колени.       — Хочешь поговорить об этом?       Она начинает перебирать мои волосы, и я закрываю глаза, сосредотачиваясь на ощущениях.       Пожимаю плечами.       — Добавляем его в список?       Она имеет в виду список на кастрацию.       Веки снова начинает жечь. Я молча мотаю головой.       — Малыш, все хорошо. Ты правильно поступил, — говорит она своим тоном всезнающего гуру. — Неразделенная любовь — это пиздец.       — Но с ним она не ощущалась неразделенной, — говорю я, вытирая слезы. — Он просто боится. У него сердце разбито после смерти жены, и мне кажется… он боится, что это снова повторится. Он хороший, Ам. Правда хороший. И порядочный. И я тоже мог бы быть для него хорошим.       — Гаэль сказал, что он отличный мужик. Один из лучших.       — Вот именно. И от этого еще хреновей. — Я шмыгаю носом и сажусь. — Ладно, давай лучше поговорим про Гаэля. Что там у вас было?       Амата как будто равнодушно пожимает плечами, но глаза светятся.       — Он был настоящим джентльменом. Посадил меня в такси, поцеловал на прощание в щечку. Мы договорились сходить выпить и посмотреть, что получится.       Я каким-то чудом выдавливаю из себя улыбку.       — Он дал тебе свой номер?       — Нет, попросил мой. И написал мне около часа назад.       — Я так рад за тебя.       — Я тоже. И он знает. Я сказала ему, пока мы ждали такси, так что об этом уже можно не париться.       — Он нормально отреагировал?       Она кивает.       — Ага. Я такая: «Кстати, я транс, так что если тебя это напрягает, лучше скажи сразу». А он: «Для меня ничего не меняется, но спасибо, что предупредила». А потом улыбнулся. Боже, Аш, у него такая улыбка… Клянусь, я чуть прямо там на колени не рухнула.       — Верю. Это же твоя единственная слабость.       — Ага, если не считать фисташек в шоколаде, — она вздыхает. — Походу, я пропала.       Мне даже удается посмеяться.       — Я рад за тебя, подруга. Ты этого заслуживаешь. Тео, конечно, расстроится…       — Да господи, мы просто идем выпить, расслабься. — Она снова запускает пальцы мне в волосы. — Ладно. Вернемся к тебе. И что теперь?       Я снова укладываюсь ей на колени.       — Да хрен его знает. Может, свалю из Вашингтона на какое-то время.       — Куда? — в ее голосе сразу появляется напряжение.       — В Лос-Анджелес, наверное. Лия скоро уезжает в тур, так что я могу пожить у нее. Она уже давно меня туда зазывает.       И стоит мне произнести это вслух, как приходит решимость — я это сделаю. Солнце, море, песок, секс — по работе, конечно, — от мысли обо всем этом вспыхивает искра надежды. Может, я все-таки не окончательно сломлен.       — Буду рисовать и трахаться.       — Мечта, а не жизнь, — заключает Амата.       Позже, когда она уходит (предварительно убедившись, что я не опасен ни для себя, ни для окружающих), я открываю банковское приложение и проверяю счет. Оплачиваю аренду за этот месяц, прикидываю доходы на пару следующих. В целом все не так плохо. Видео с Коулом выйдет на следующей неделе и точно хорошо стрельнет, так что подушка безопасности подрастет. Плюс в этом месяце я продал пару работ частникам через инстаграм.       Я смотрю на недописанную картину, висящую на стене. Ту самую, которую начал в свой день рождения. В ней нет ничего узнаваемого. Ничего, что прямо указывало бы на него. Только хаотичные мазки, геометрия, многослойная фактура, смелые цветовые контрасты. Но я уже чувствую, как она меняется.       Красный. Желтый. Оранжевый.       Желание. Одержимость. Разбитое сердце. Надежда.       Возможно, когда я ее закончу, она станет моей самой любимой.       С этой мыслью я беру телефон и набираю номер сестры.