Darling / Дарлинг

КРИСТИАН       В ночь, когда умерла Стелла, я вышел из больницы, дошел до южного берега Темзы и долго вглядывался в ее черную глубину, представляя, каково это — тонуть. Эта мысль наполняла меня смесью облегчения и спокойствия, потому что я не представлял, как смогу пережить долгие годы — десятилетия — одиночества и скорби. Просыпаться каждое утро в мире, где ее нет. Жить дальше без ее улыбки, без смеха, без тепла ее тела. Я не мог. Не хотел.       Река той ночью была такой манящей. Огни города мерцали на поверхности, как рассыпанные искры, и под этой чернильной гладью, мне мерещилось тепло, которого я, как мне казалось, больше никогда не найду в мире живых. Это было бы так легко. Быстро. По крайней мере, быстрее, чем у Стеллы. Она ведь даже не любила лыжи. Это я настаивал на этих долбанных поездках каждый год. Я вцепился в холодные металлические перила побелевшими от напряжения пальцами, кожей ощущая фантомный речной холод. Скорее всего, он лишит сознания еще до того, как станет по-настоящему больно. Я представлял тишину, царящую там. Покой. Всего несколько мгновений — и все закончится.       И тут зазвонил телефон.       «Sweet Child O’ Mine» разрезала влажный ночной воздух.       Лео.       С тех пор меня мучает чувство вины за те мысли. За то, насколько близко я подошел к тому, чтобы оставить его одного. Ему не было и восемнадцати, а он уже едва не погиб, потерял друзей, будущее… а теперь еще и мать. И вдобавок я собирался отнять у него отца. Жалкий, эгоистичный трус. Шесть лет я позволял вине, стыду и горю обосноваться во мне и делал вид, будто живу отдельно от них.       Сейчас я смотрю на Потомак, но уже с другими мыслями. Я хочу жить. Хочу любить Ашера. Отдавать ему всего себя, без страха каждую секунду своей проклятой жизни. Я уже давно люблю его. Это случилось незаметно, постепенно, а потом вдруг стало очевидным. Я понял это только тогда, когда он признался. Когда он, как всегда дерзкий и смелый — намного смелее меня — произнес это вслух, вопреки всему.       Стоило словам о любви сорваться с его губ, как я сразу узнал это чувство — по форме, по звучанию, по интонации. Как будто услышал голос старого друга. Я не солгал Ашеру, сказав, что мне страшно. Мне очень страшно. Я боюсь самого себя — того, что могу сделать, если снова потеряю человека, которого полюблю так же сильно, как Стеллу когда-то. И боже… Лео. Я подводил его каждый день с тех пор, как ее не стало, потому что упрямо игнорировал боль и опустошение. Боялся, что если позволю себе увидеть их, то окажусь там же — у темной воды на южном берегу.       Все эти годы я прятался за работой, использовал Феликса, а потом и Ашера, лишь бы не сталкиваться лицом к лицу с этим огромным ужасным чудовищем по имени скорбь. Это нечестно по отношению к ним. Пора перестать прятаться. Пришло время посмотреть зверю в лицо.       Когда я возвращаюсь в резиденцию, дом уже вычищен до блеска, словно музей. Гаэль, Мика и Сара проводят спонтанное совещание в библиотеке, но тут же замолкают, как только я вхожу. Я редко видел их втроем, и сейчас они выглядят удивительно непринужденно. Может, они сдружились, работая на меня? Встречаются, наверное, по пятничным вечерам в пабе, чтобы обсудить, какой их начальник козел — заставляет пахать круглыми сутками.       — Сэр, — Гаэль встает. Мика и Сара тоже поднимаются.       — С вами все в порядке? — осторожно спрашивает Сара, с беспокойством окидывая меня взглядом. Похоже, выгляжу я так же ужасно, как и чувствую себя.       — Бывало и лучше, мисс Фостер. Что вы здесь делаете? Я ведь сказал вам всем взять выходной. Вчерашний вечер был работой, так что формально вы сейчас нарушаете контракт. — Я едва сдерживаюсь от того, чтобы прямо не велеть им убираться. — Мой сын дома?       Сара и Мика переглядываются, извиняются и выходят, оставляя нас с Гаэлем. Сегодня он хотя бы не в строгом костюме, а в обычной повседневной одежде.       — Насколько я знаю, да, сэр, — отвечает он. — Позвать его?       — Нет, не надо. Главное, что он не улетел куда-нибудь в другой штат. А Феликс с Нико?       — Мистер Тейлор-Брук и мистер Савини уехали с Троем около часа назад. Кажется, на шоппинг.       — Прекрасно. Тогда, пожалуйста, ты тоже иди отдыхать. Не переживай, я не собираюсь поджигать дом. Уборка закончена, и мне сейчас нужна тишина. Или… может быть, позвонишь Амате де Сантос и пригласишь ее поужинать? Гаэль мгновенно краснеет.       — Вы, кажется, вчера отлично проводили время…       — Эмм… да. Она потрясающая. Но немного… пугает.       Я невольно улыбаюсь.       — Мне всегда казалось, что самые лучшие женщины именно такие — от которых немного не по себе.       — Серьезно?       — Я ужасно боялся Стеллу, когда мы только познакомились. Острая на язык, напористая и невероятно хороша во всем, чем занималась. Рядом с ней было… захватывающе.       Рядом с Ашером тоже захватывающе, но совсем по-другому. Его аура ярко-голубая, почти слепящая, а у Стеллы она была искрящейся серебристым блеском. Но они оба двигались по жизни с одинаковой целеустремленностью, заставляя всех оборачиваться и поражаться, что такой удивительный человек вообще существует. У меня сердце болит от потери их обоих, но следом за этой болью приходит та самая решимость, которую я почувствовал у него на кухне. Пора.       Гаэль решительно кивает.       — Да, я, пожалуй, позвоню ей. Если вы уверены, что вам ничего не нужно, сэр. — Уверен. Иди.       Когда он уходит, я делаю три звонка. Первый — Льюису, министру иностранных дел, сообщить, что подаю в отставку с поста посла. Второй — своему ассистенту в Лондоне. Третий — родителям, чтобы сказать, что я возвращаюсь домой.       После этого иду искать сына. Вчера мы договорились, что продолжим разговор сегодня, потому что дом был полон гостей, которых я не мог игнорировать. В его комнате пусто. На лестнице я встречаю Марианну, новую горничную. Она уже не приседает в реверансе при моем появлении, но прижимается к стене и замирает по стойке смирно, опустив глаза. Я думал, она расслабится, пока Грейс в отпуске. Нет, нисколько.       — Здравствуйте, Марианна, — улыбаюсь ей как можно мягче. — Дом выглядит прекрасно, спасибо. Я ищу сына. Примерно вот такого роста, — поднимаю ладонь над головой, — с розовыми волосами.       — Я видела его на кухне, сэр.       — Благодарю.       Хочу добавить «вольно», но сдерживаюсь. Она тут же отлипает от стены и поспешно уходит наверх. На кухне Лео нет. Зато задняя дверь приоткрыта, и с улицы доносится его голос. Он говорит по телефону.       Я замираю у порога и прислушиваюсь. Он говорит тихо и взволнованно, но слов почти не разобрать. Потом подходит ближе к двери, и я начинаю различать отдельные фразы.       — …нас. И что? Думаешь, мне все равно? Это вообще-то и моя жизнь тоже. Да пошел ты, Кэл. Ага… давай. Удачи тебе завтра…       Слова звучат зло, почти с насмешкой, так, что смысл их теряется. Потом он замолкает.       Я открываю дверь и выхожу на террасу. Лео стоит ко мне спиной, смотрит на идеально выстриженные газоны и теннисные корты сбоку. Плечи быстро вздымаются и опускаются, а телефон зажат в кулаке.       — Вот ты где, — говорю я, стараясь придать голосу легкости.       Он резко оборачивается. Выглядит невероятно расстроенным.       — Ты в порядке? — спрашиваю я, хмурясь.       Лео сжимает губы, кивает.       — Да. Все отлично.       — Понятно…       Будет ли он вообще когда-нибудь снова делиться со мной своей жизнью? Я хочу быть для него человеком, которому он может доверять. Мне столько нужно исправить.       — Я подумал… может, продолжим наш разговор?       — Если честно, не очень хочется, пап. Давай не сегодня.       Он собирается пройти мимо меня, и у меня сердце кровью обливается. Вчера мне показалось, что мы хотя бы немного сдвинулись с мертвой точки. Я не ожидал, что он так быстро закроется.       — Нет, Лео, не давай. — Он замирает и смотрит на меня. — Я спросил вежливо, но это был не вопрос. Сядь, пожалуйста.       Он явно колеблется, бросает взгляд на дом, закатывает глаза, но все же возвращается и плюхается на один из диванов. Я сажусь в кресло напротив.       День в Вашингтоне выдался приятный: чистое синее небо, легкие облака, птицы щебечут в кронах. Последний год здесь прошел не так уж плохо. Но и сожалеть о расставании с этим местом я не буду.       Лео смотрит на меня выжидающе, с нетерпением. И под тяжестью его взгляда меня внезапно накрывает страх, словно перед публичным выступлением. Я всегда хотел, чтобы сын мной гордился. Чтобы ему никогда не было за меня стыдно. В политике, еще и в моей партии, это, мягко говоря, непросто. Но вчера я понял одну простую вещь: никто не будет гордиться трусом.       — Вчера ты спросил, гей ли я, — начинаю я. — Думаю, правильней здесь будет термин «бисексуал».       Он моргает, слегка удивленный, но в остальном его поведение не меняется.       — В университете я несколько раз… увлекался парнями. И первой любовью был мой лучший друг. — Воспоминание о Тоби вызывает легкую улыбку. Тоби был стопроцентным натуралом. — А потом я встретил твою маму — и все, пропал. Иногда бывает так — знакомишься с человеком и сразу понимаешь: это он, твой. Вот и мы поняли, что предназначены друг другу. Мне тогда было девятнадцать, ей двадцать, и все вокруг, включая наших родителей, считали, что мы спешим. Но у нас не было ни капли сомнений, что мы будет вместе, навсегда. А потом нас стало трое.       Как сейчас помню день, когда мне передали крошечный сверток с торчащими розовыми ручками, и я стоял, не в силах сдержать слезы, впервые глядя на своего сына. Он тогда кричал так громко, а точнее ревел. Как маленький лев.       Лео сидит прямо и пристально смотрит на меня, слушая эту историю.       — Твоя мама была центром нашего мира. Солнцем, вокруг которого мы оба вращались. Ты понимаешь, что я имею в виду. Я настолько привык, что она участвует во всем в моей жизни, что когда она… умерла… мне показалось, будто весь мир погрузился во тьму. Я разучился жить один. Забыл, кем был до нее. Понимаю, как это звучит, но так оно и было. Я отдалился от тебя, от нашей жизни, от всего, что напоминало о ней, и ушел с головой в работу. Я же уже работал до встречи со Стеллой, потому просто занимал этим все свое время, чтобы не сталкиваться с тем, с чем без нее не справлялся.       Следующая часть будет трудной, но мне важно ему это объяснить.       — Почти сразу я понял, что никогда больше не смогу полюбить другую женщину так, как любил твою маму. Как будто дверь в определенную комнату захлопнулась, ее заперли и больше никогда не откроют. Но и мужчин я не искал. Меня это тогда вообще не интересовало. Однако один нашел меня сам. Он был моложе, привлекательный, очень уверенный в себе… и мне это льстило.       — Феликс, — говорит Лео.       — Да. Феликс.       Я жду вопроса или какой-то реакции, но он просто кивает, и я продолжаю.       — Феликс был очень… настойчивым. А я был чертовски одинок. И он… ну, в общем, ему было трудно не поддаться.       Лео неловко ерзает.       — Мы встречались несколько лет. В тайне. Я прекрасно понимал, чем это грозит, если кто-то узнает. Феликсу на это было плевать, но он уважал мое решение и согласился держать все в секрете. А что было дальше, ты знаешь.       — Кто-то узнал.       — Ага. Эдриан Брук.       В глазах Лео вспыхивает злость.       — Если бы не он… вы бы с Феликсом до сих пор были вместе?       — Нет. К тому моменту мы уже расстались. Вскоре после того, как в Лондоне появился Николо. Я видел, что Феликса к нему тянет, и сам сказал ему не упускать свой шанс построить нормальные отношения.       Слова Ашера вдруг отзываются во мне глухим эхом: «Я хочу нормальных отношений. Настоящих. Хочу будущего с тобой. Не хочу быть чьим-то удобным вариантом».       — А если бы не Нико? — спрашивает Лео. — Ты бы остался с ним?       Честно говоря, я никогда об этом не думал.       — Возможно. Потому что я был эгоистом и мне было удобно с ним. Но, наверное, я всегда знал, что Феликс рано или поздно найдет себе кого-то, с кем не надо будет скрываться, а я… снова останусь один.       Он некоторое время молчит, потом спрашивает:       — И сколько их было? — Я не сразу понимаю, что меня смущает в его тоне, пока он не уточняет: — Таких, как он? Парней вдвое моложе тебя?       Откровенное презрение.       — Двое. — Я вижу, что он не верит. И не могу винить его за это. — Клянусь могилой твоей матери, Лео. После ее смерти было только двое. Оба мужчины: Феликс и Ашер.       Он переваривает это с минуту, потом морщится.       — А тебе… не странно? Спать с парнями моего возраста?       Значит, его больше задевает их возраст, чем пол. Это дает мне некоторую надежду.       — Общество считает, что странно. Поэтому Эдриан и смог вынудить меня уйти с должности, угрожая разоблачением.       — Тогда это точно он прислал то письмо… — задумчиво говорит Лео. На мой недоуменный взгляд поясняет: — После твоего отъезда в США мне пришло письмо. Там говорилось, что ты спишь с мужчинами. С молодыми мужчинами. В такой формулировке, будто их много. И что пока это замяли, но рано или поздно все всплывет. И именно поэтому ты и уехал в Штаты.       Меня словно холодной водой обливают.       — Господи, Лео. Почему ты мне не сказал?       — Пап, мы и так почти не общались. Если и говорили, то только о работе. Как ты себе это представляешь?       Тут до меня доходит.       — Из-за этого ты ушел из Уайтхолла?       Лео пожимает плечами.       — Отчасти. Но в основном потому, что ненавидел эту работу. Спасибо тебе, конечно, что ты меня туда устроил, но, блядь, пап… это место — просто ад.       Я смеюсь над тем, с каким пылом он это говорит.       — Не буду спорить.       Он смотрит на меня, не моргая.       — Тогда я не понимаю, почему ты хочешь вернуться. Тем более после того, как с тобой там обошлись. Ты правда так сильно хочешь стать премьер-министром?       — Нет. Не хочу. — С этими словами из меня вытекает что-то очень давнее, застоявшееся внутри. — Сегодня я подал Льюису заявление об отставке. Я не буду ни канцлером, ни премьер-министром. Я вообще ухожу из политики.       У Лео буквально отвисает челюсть.       — Серьезно?       — Абсолютно.       — Пап, это… здорово. Правда. Очень хорошо. И что ты теперь будешь делать?       — Лечиться. Отдыхать. Работать над собой. — Я смотрю ему в глаза. — Уделять тебе внимание.       На его лице появляется гримаса ужаса, а потом он смеется, и я тоже улыбаюсь. Между нами на какое-то время воцаряется умиротворенная тишина.       — Значит, тот парень у тебя в кабинете вчера — это был Ашер? — наконец спрашивает Лео. Я киваю. — И он же был в больнице. Я его узнал.       — Да.       — И что? Вы с ним типа… встречаетесь?       Я качаю головой.       — Уже нет. Он расстался со мной сегодня утром.       — Из-за меня? Из-за того, что я ему наговорил? — в его голосе слышна нотка панического сожаления.       — Нет, сынок. Из-за меня. Из-за того, что я не могу ему дать. Из-за… — я замолкаю.       — Из-за мамы.       — Отчасти да. Но в основном потому, что я не способен отдать себя кому-то так, как отдал твоей матери. Меня это пугает. Мне кажется, я уже никогда не захочу снова через это проходить.       Лео хмурится.       — Но ты же не можешь оставаться один до конца жизни. Она бы этого не хотела.       — Да. Думаю, не хотела бы.       И я сам этого не хочу. Я хочу Ашера. Хочу быть достойным той любви, которую он предлагает. Но для этого я должен быть способен дать ему что-то равноценное взамен. А не эту сломанную, полумертвую версию себя.       — Но ты не переживай за меня, милый. Со мной все будет хорошо.       Я улыбаюсь ему и встаю. Лео поднимается следом и вдруг шагает ко мне и крепко обнимает.       — Прости меня, пап, — говорит он очень искренне. — За все.       — Лео, тебе не за что извиняться. Это я должен просить прощения. Теперь все будет по-другому, обещаю.       — Верю, — кивает он. — Мы будем поддерживать друг друга. Что бы ни случилось. Договорились?       — Договорились.       Я отстраняюсь, и он сияет ослепительной улыбкой.       — И кстати, если тебе хочется встречаться с парнем моего возраста — пожалуйста. Я не против.       — Ну… спасибо за разрешение, сынок.       — Не за что.       — А теперь расскажи мне про свой фильм. Как это вообще случилось, о чем он, какая у тебя роль — все.       Он сразу загорается, валится обратно на диван и начинает рассказывать, как его остановил кастинг-агент на Глостер-роуд, у «Старбакса», буквально сразу после того, как Сабрина с ним рассталась. Мне нравится видеть его таким. Серые глаза — так похожие на мамины — яркие, живые и блестят от восторга. Я давно не слышал, чтобы он говорил о чем-то так увлеченно. Это не главная роль, но важная, говорит он. Продюсер уже думает о следующем проекте и считает, что Лео туда отлично подойдет. Через пару недель у него пробы в Лондоне. Он полон надежд и предвкушения, и ими невозможно не заразиться. Впервые за долгое время я чувствую, что и во мне что-то откликается.       Теперь все будет иначе. Все уже иначе, потому что мы с Лео за последние минуты разговаривали больше, чем за последние месяцы.       Мне хочется позвонить Ашеру. Сказать ему, что нерешительность, которая душила меня неделями, наконец исчезла. И что скоро, если он все еще будет хотеть будущего со мной, я смогу дать ему то, в чем он так нуждается.       Однако он достоин того, чтобы жить на полную уже сейчас. И любить, если захочет. В нем слишком много света, чтобы быть привязанным ко мне, пока я разбираюсь со своим внутренним хаосом.       Он расцветет. Будет жить по-настоящему. Познает любовь.       А когда мы снова встретимся — я буду другим. Цельным. И готовым любить его так, как он того заслуживает.