Darling / Дарлинг

АШЕР       В «Перигор» как обычно яблоку негде упасть. Когда я прихожу чуть после пяти, между столиками приходится буквально протискиваться, чтобы попасть в дальнюю часть зала на возвышении. «Шеврон» ближе к школе, но там вечно толкутся студенты Парсонс, поэтому Макс обычно бронирует нам столик здесь. Похоже, сегодня я снова последний — впрочем, ничего нового. Я почти всегда засиживаюсь допоздна, а потом иду домой длинной дорогой по набережной Лувра. Даже спустя полтора года в Париже мне все еще не надоедают вечерние прогулки вдоль Сены. И, честное слово, каждое утро, глядя в окно на эти крыши и шпили, я ловлю себя на мысли, что когда-то мечтал хотя бы раз здесь побывать.       Наверное, в каком-то смысле за это стоит благодарить Кристиана. За то, что он пригласил меня на свой посольский прием и познакомил с Джейкобом. Джейкобу понравились мои работы: он увидел потенциал в грубоватых формах и неумелых мазках и захотел рискнуть. Через несколько месяцев после переезда в Лос-Анджелес у меня прошла небольшая выставка в его галерее в Калвер-Сити. Там оказалась куратор одной из программ Парсонс. Она тоже что-то разглядела в моих картинах и спросила, где я учился. Когда я ответил: «в церкви», она рассмеялась, а потом сказала, что в Париже тоже хватает церквей, если я вдруг когда-нибудь думал об учебе во Франции.       Эта женщина посодействовала моему зачислению на двухлетнюю программу для американских студентов, а дальше все завертелось само собой. Часть обучения я оплатил за счет контента, остальное покрыла Лиа. Меня это совершенно не смущало. Я настолько отчаянно хотел попасть в Париж, что во мне не нашлось и сотой доли гордости, необходимой для отказа. К тому же Лиа по-прежнему чувствовала себя виноватой за то, что оставила меня в Огайо, а я не побрезговал этим воспользоваться. Ну, что поделать? Никто не идеален.       Решение переехать в Лос-Анджелес и пожить у сестры оказалось одним из лучших в моей жизни. Когда Лиа вернулась из своего короткого тура, мы снова сблизились. Наверное, я даже не осознавал, как сильно мне ее не хватало. Не хватает и сейчас, когда нас разделяют два океана.       За полтора года я окончательно освоился в Париже. Мне здесь нравится. Пожалуй, даже больше, чем в Вашингтоне, Нью-Йорке или Лос-Анджелесе. По сравнению со Штатами это совсем другой мир: меньше понтов, больше культуры, более размеренный ритм жизни, который при этом ничуть не мешает городу оставаться ярким и живым. Я даже выучил французский, правда все еще теряюсь, когда местные начинают тараторить, но ребята, с которыми я сдружился за это время, обычно стараются говорить при мне помедленнее. Если я что-то недопонимаю, мне нравится просто сидеть с ними и наблюдать со стороны, чувствуя себя частью этого маленького островка европейской утонченности.       Кажется, прошла целая жизнь с тех пор, как я жил на ферме в Логане и рисовал свои первые работы в деревянном сарае, который гордо именовали церковью. В моих картинах по-прежнему проступают отголоски религии — идей, от которых я ушел, и истин, в которые больше не верю. Но вместо того чтобы отвергать их, я помещаю их на холст рядом со всем остальным. Рядом с хаосом, недостатками и теми частями себя, которые когда-то прятал. Сексом. Желанием. Грехом. Любовью. Потерей. Теперь все это становится частью моего творчества. И Кристиан занимает в нем не менее важное место.       Я все еще скучаю по нему.       В груди болит от того, как сильно я скучаю по нему и по тому, что у нас было в Вашингтоне. После него у меня были другие мужчины. Были и близость, и удовольствие, и много приятных моментов, но ничто не могло сравниться с тем, что я чувствовал рядом с Кристианом. Кажется, я все еще его люблю. И больше всего на свете мне хочется, чтобы у него все было хорошо. Чтобы он перестал быть таким потерянным и печальным, каким был два года назад у меня на кухне.       Будто чувствуя, о чем я думаю, Аксель смотрит в мою сторону и одаривает меня своей привычной простодушной улыбкой. Он сидит примерно в середине длинного стола, а я, как обычно, пристроился с самого края. Пару недель назад мы переспали, и после этого я его вроде как избегаю. Немного стыдно, конечно, но мы оба понимаем, что это не та история, которую я увезу с собой обратно в Штаты. И даже если бы я не собирался возвращаться, будущего с ним я все равно не видел. Дело было не в нем. И не во мне. Во всем был виноват Кристиан, мать его, Дарлинг.       Позже, когда мы выходим из «Перигор» и всей компанией направляемся на юг, к Антону и Максу, Аксель появляется рядом и легонько толкает меня плечом.       — Ты меня избегаешь, — констатирует он очевидный факт на своем неторопливом французском.       — Прости. Я так закопался в проектах, что семестр пролетел незаметно. Осталось всего четыре недели, а я катастрофически ничего не успеваю.       Ложь. На самом деле с проектами у меня все отлично, я даже немного опережаю график. Работ для выпускного экзамена более чем достаточно, в том числе и для выставки в Лос-Анджелесе. Джейкоб давно заставил меня пообещать, что после окончания школы первую полноценную выставку я проведу у него.       — Все нормально, Аш. Правда. Можешь не объяснять. — На этот раз он переходит на английский со своим певучим бельгийским акцентом. — Я просто хотел убедиться, что у тебя все хорошо и что… между нами все было нормально. Что я не сделал тебе больно или что-то в этом роде.       Я останавливаюсь посреди улицы и поворачиваюсь к нему.       — Блядь! Нет!       Остальные обходят нас, бросая любопытные взгляды. Я жду, пока они отойдут чуть подальше.       — Нет. Клянусь, дело вообще не в этом. Я просто… Черт. Сам не понимаю, в чем моя проблема.       — В том мужике. Вот в чем твоя проблема, — говорит Аксель. — И моя тоже, походу.       Мы смотрим друг на друга и улыбаемся. Он прав.       — Прости, — говорю я искренне.       Он пожимает плечами, и мы идем дальше.       — Когда ты в последний раз что-то о нем слышал?       Вопрос звучит без издевки. Сначала мы с Акселем были друзьями. Несколько месяцев назад накурились на одной вечеринке в таунхаусе в Маре и полночи проговорили о бывших. Имя Кристиана я тогда не называл — не хотел рисковать: в мире ведь до сих пор водятся Стивены Гардинеры. Но я рассказал, что он старше меня, занимает важную должность, не афиширует свою ориентацию и все еще любит покойную жену. Помню, Аксель посмотрел на меня так, как спасатель смотрит на руины после землетрясения.       — Эм… два года.       — И ты не искал информацию о нем? Может, у него уже не такая важная должность.       — Нет.       На самом деле я до усрачки боюсь это делать. Мне кажется, он пока не стал премьер-министром Великобритании. Я бы услышал об этом, верно? Особенно здесь, в Европе. Но это еще не значит, что он им не станет. А еще, если честно, где-то глубоко внутри я боюсь узнать, что он снова женился. Что тяга к парням помоложе была просто фетишем, и сейчас он счастлив в браке с какой-нибудь блондинкой-англичанкой по имени Эмили или Сара и водит ее на вечеринки и приемы. Так что нет. Я не искал. И вообще мне это не нужно. Потому что в этом нет никакого смысла — он все равно не вернется.       — А номер у тебя тот же?       — Да, — отвечаю я, чувствуя себя с каждым вопросом все большим идиотом.       — Тогда скажи мне, как его зовут. Я все о нем узнаю и вынесу вердикт по вашим шансам на сегодняшний день.       В его глазах пляшет насмешка, и на секунду я почти поддаюсь.       Я знаю, что Кристиан больше не работает в Вашингтоне. Об этом мне рассказала Амата, которой в свою очередь рассказал Гаэль. У них до сих пор все серьезно. Новым послом стал какой-то лысый старикан лорд Каммингтон, и Амата тогда решила, что смешнее фамилии в жизни не слышала. Мы ржали над этим весь вечер.       — Спасибо, но нет. Правда, мне лучше не знать.       Опять ложь.       Зато я знаю, что его сын теперь актер. По-моему, раньше он занимался чем-то другим. Или это была еще одна вещь, о которой Кристиан не счел нужным мне рассказать. Ну да, кто я ему такой, чтобы рассказывать? Несколько месяцев назад я увидел лицо Лео на рекламном плакате в метро. Он снимался в каком-то грандиозном блокбастере с названием, которое я даже выговорить не смог. Сначала решил, что мне показалось и это просто кто-то очень похожий на него, но на следующий день увидел тот же постер на гигантском рекламном щите возле колледжа. Теперь его звали Лео Уильямс. Насколько я помнил, Уильямс была девичьей фамилией жены Кристиана.       — Паршиво это все, понимаю, — говорит Аксель.       Год назад его самого бросил какой-то горячий испанец, который через несколько месяцев обручился с девушкой.       — Ага. Вдохновение для творчества, но для сердца — полный пиздец.       Аксель понимающе хмыкает. Мы проходим еще немного и выходим к месту, где площадь Пти-Пон расходится в разные стороны, переходя в Рю де ла Бюшри. Остальные идут прямо — квартира Макса и Антона находится по ту сторону реки, недалеко от Парсонс. Я бросаю взгляд на часы и сворачиваю направо.       — Забегу в «Шекспир», пока не закрылся. Потом догоню вас.       Он смотрит на меня с улыбкой.       — Опять? Ты же был там на прошлой неделе.       — Ага. Я хожу туда каждую неделю.       — Там же одни туристы.       — Мои собратья, — ухмыляюсь я. — Увидимся позже.       — Точно не нужна компания?       — В «Шекспире и Компании»? Нет. Испортишь мне весь кайф.       Я сворачиваю на более тихую улочку, направляясь к моему самому любимому месту во всем городе. И да, как говорит Аксель, здесь ходят толпы туристов, среди которых полно американцев. Отчасти поэтому мне тут так нравится. В сущности это просто очень специализированный секонд-хенд, а я еще не встречал секонд-хенда, в который бы не влюбился. Кроме того, этот магазинчик немного напоминает мне тот квир-книжный в Вашингтоне, где я впервые встретил Кристиана. Не планировкой, а скорее атмосферой и запахом. Здесь возникает то же самое чувство уютного кокона, которое бывает только в книжных магазинах, библиотеках и церквях. И оно возвращает меня к тому ощущению из детства — еще до того, как все стало слишком сложным, — когда я чувствовал себя ценным и любимым. В объятиях Кристиана было так же: спокойно, надежно, будто тобой дорожат.       До закрытия остается примерно час, поэтому людей здесь меньше, чем обычно. Лавируя между туристами и постоянными посетителями, я пробираюсь в глубину магазина и поднимаюсь по узкой лестнице, перескакивая через ступеньку. Квир-раздел есть и на первом этаже, но на втором чаще попадаются раритеты — старые издания, о которых никто никогда не слышал. В прошлый раз я откопал здесь автобиографию польского скульптора, и она неожиданно оказалась одной из самых интересных книг, которые мне доводилось читать.       Возле нужных мне стеллажей стоит только пожилая пара. Когда я протискиваюсь мимо, они поднимают головы и вежливо улыбаются. Проход такой узкий, что едва можно разминуться. Читаю аннотацию какого-то фантастического романа про геев-андроидов, когда замечаю, что они ушли и я остался один. Достаю телефон, чтобы сделать несколько эстетичных снимков для инстаграма. На «OnlyFans» я, конечно, гораздо активнее, но там хочешь не хочешь — приходится быть активным. Я сейчас снимаю гораздо меньше контента, чем раньше, но мне все еще нравится этим заниматься, и это по-прежнему мой основной источник дохода. Сэндвич жамбон-бёр, знаете ли, сам себя не купит. На втором селфи замечаю движение за спиной. Кто-то сворачивает в этот тесный закуток. Я убираю телефон в сумку и снова принимаюсь разглядывать разноцветные корешки. Вроде ничего нового с прошлой недели не появилось. Возвращаю книгу на место, разворачиваюсь к выходу — и замираю.       Кажется, в одну секунду вся кровь одновременно отливает от головы и приливает обратно.       Он стоит, прислонившись к стеллажу. Руки в карманах темно-серого пальто. Ровная аккуратная щетина. И осторожная, немного неуверенная улыбка.       — Здравствуй, дорогой, — говорит он.

✘✘✘

      Мы выбираем бар в нескольких кварталах от книжного. С приглушенным светом и типичной уютной атмосферой французского бистро. Официант предлагает забрать наши пальто, но я вежливо отказываюсь, и Кристиан тоже не спешит расставаться со своим. Нас проводят к небольшому круглому столику в глубине зала. С одной стороны мягкий диванчик вдоль стены, с другой — деревянные стулья. Выбираю стул.       Я не могу перестать смотреть на него. Не верю, что это действительно он. Украдкой впиваюсь ногтем в подушечку большого пальца, убеждаясь, что не сплю. В книжном он просто предложил пойти где-нибудь выпить. Потом мы шли сюда и болтали о всякой ерунде. О том, как много туристов в Париже в это время года. О том, какой красивый этот город ночью. О старой архитектуре. Я чувствовал себя до странного нелепо. А вот сейчас — все больше похоже на то, что я помнил: это постоянное напряжение между нами, тлеющее влечение, глубокая-преглубокая тоска, обвивающая каждый нерв.       Кристиан заказывает большой бокал красного вина, я беру пиво. Пока официант разливает напитки за угловой стойкой буквально в нескольких шагах от нас, мы просто смотрим друг на друга.       — Так каким ветром тебя занесло в Париж? — спрашиваю я.       — Ну… что-то вроде книжного тура… — Судя по голосу, ему немного неловко это произносить.       — Что значит «что-то вроде книжного тура»?       Вибрации его тихого, низкого смеха отзываются у меня в паху так же, как и раньше.       — Это когда ты написал книгу, а потом все убеждают тебя, что ее нужно продвигать, хотя у тебя это ужасно получается.       Официант приносит напитки, и Кристиан сразу делает большой глоток.       — А я там есть? В твоей книге? — спрашиваю я, когда мы снова остаемся одни.       — Если бы был, она была бы гораздо лучше.       — Ну еще бы, — говорю я, дотягиваясь до своей кружки. И пью, не в силах отвести от него глаз.       — А ты теперь учишься в художественной школе, — констатирует Кристиан.       — Ага. Школу порно уже закончил, решил освоить новые горизонты.       Он снова смеется, и в глазах появляется нежность.       — Я горжусь тобой, милый.       Я опускаю взгляд на стол. Эмоции вдруг встают комом в горле, как будто еще немного и я разревусь. Внутри поднимается что-то огромное, готовое захлестнуть с головой, и я не могу понять — это нервы, желание, любовь или печаль.       — Кхм… спасибо, — я слегка пожимаю плечами. — Это как-то случайно получилось, но мне очень нравится, я много чему научился на факультете изящных искусств и дизайна. Через несколько недель выпускаюсь. Потом придется думать, как зарабатывать на жизнь. Остальные, кажется, вообще не парятся, но большинство хочет работать на модные дома или музеи, а меня ни то, ни другое особо не привлекает, так что…       Понимая, что начинаю болтать без остановки, поспешно прикладываюсь к пиву.       — После выпуска вернешься в Америку?       Я вытираю губы.       — Не знаю. Через пару месяцев у меня выставка в Лос-Анджелесе. В галерее Джейкоба. Того самого, с твоего приема. Ему правда нравятся мои работы. А потом… понятия не имею. Я люблю Париж, но хочется посмотреть и другие города мира.       Он кивает, очень пристально меня изучая.       — Я не удивлен. Это так похоже на тебя.       — Ну а ты? Если пишешь книги… значит, премьер-министром ты так и не стал?       Надежда в моем голосе слышится даже мне самому.       Он снова улыбается. Тепло и смущенно.       — Я вообще ушел из политики.       Киваю и делаю еще один большой глоток пива.       — И правильно. То есть… я рад. Тогда ты не выглядел счастливым. А сейчас выглядишь хорошо, спокойнее. Хотя, если подумать, я вижу тебя впервые за два года, так что откуда мне знать. Может, книги тоже сводят тебя с ума. Но если ты ушел из политики, значит, на то были причины. И наверняка веские. Так что… да. Хорошо. Я рад.       Хорошо. Рад. Хорошо. Рад. Господи, Томас, заткнись.       — Дорогой, у меня все нормально.       — Хорошо. — Да чтоб тебя! — Так… ты знал, что я в Париже? Или это какое-то совершенно случайное совпадение?       Он понимает отсылку и улыбается.       — Я знал, что ты живешь в Париже.       — Откуда?       — Из твоих соцсетей, — он смотрит на меня так, будто ответ очевиден.       — Ты следишь за моими соцсетями?       От пива, от происходящего, от него самого голова становится легкой, как воздушный шарик.       — Когда я скучаю по тебе, это помогает.       Я крепко зажмуриваюсь, потому что рискую разреветься прямо здесь, посреди французского бистро.       — Ашер? — голос у него встревоженный.       — Ты скучаешь по мне?       — Конечно скучаю, милый.       Когда я открываю глаза, на его красивом лице читается беспокойство. Что он здесь делает? Блядь, мне так страшно спросить — вдруг это не то, на что я надеюсь? Вдруг его «скучаю» означает, что он просто хочет переспать со мной? И вдруг я тоже этого хочу, потому что скучаю по нему? Вдруг мы снова вернемся к тому, что тайком трахаемся время от времени и ничего больше? А так ли это плохо?       — Мне нужно подышать, — объявляю я и резко встаю.       На улице сразу направляюсь к Сене, даже не оглядываясь. Кристиан догоняет меня через несколько минут. Я останавливаюсь на набережной и смотрю на другой берег. Туда, где ждут мои друзья и Аксель. Аксель, который хочет от меня чего-то большего, чем просто разовый перепихон.       — Прости, — говорит Кристиан.       И это меня добивает. Я резко поворачиваюсь к нему.       — Зачем ты приехал?       Он глубоко вдыхает, а потом отвечает совершенно серьезно:       — Потому что скучаю по тебе. Потому что мне стоило неимоверных усилий не приехать в Париж раньше, как только я узнал, что ты здесь. Потому что я не знаю, как жить дальше без тебя. И, если честно, не хочу этого знать. Потому что, когда я думаю о том, какой хочу видеть свою жизнь, кого хочу видеть рядом с собой, я вижу тебя.       Он подходит, пока не оказывается совсем близко. Я чувствую тепло его тела. Как тогда, в день нашего прощания, берет мое лицо в ладони.       — Дорогой, я люблю тебя.       — Т-ты… любишь меня?       — Безумно.       — И как давно?       Его губы кривятся — он тоже это помнит.       — Боже, какой же дурацкий вопрос… Неужели я и правда тогда это спросил?       Я киваю.       — Ага. Спросил.       — И ты ответил.       — Ответил.       — Как давно… — Он ненадолго задумывается, не сводя с меня глаз. — Наверное, с того дня, когда ты пробрался ко мне в больницу. Когда рассказал, кто ты, и с такой убежденностью говорил, что не стыдишься себя и своей жизни. Ашер, ты всегда был удивительным. Самым смелым человеком из всех, кого я знал. Дашь мне еще один шанс? Если тебе нужно время подумать, я пойму. И буду ждать столько, сколько потребуется. Милый, для меня никого больше нет. И не было никого после тебя. И не будет, даже если ты меня пошлешь.       Что бы он ни увидел на моем лице, это заставляет его опустить руки и отступить на шаг.       — Прости… это слишком много… и слишком быстро. Мне не стоило торопиться. Надо было дать тебе время. Я не хочу давить на тебя или загонять в угол. И, возможно, у тебя уже кто-то есть…       — Я не соглашался на меньшее! — перебиваю я его. — Ты сам меня просил, и я не соглашался. Наверное… просто ждал тебя.       Он моргает, и в его глазах появляется такая тоска, что у меня сжимается сердце.       — Я заставил тебя ждать слишком долго.       — Да, долго. — Я подхожу ближе и снова прижимаюсь к нему. — Но для меня тоже никого нет. Всегда был только ты, господин посол.       Несколько секунд тишины.       — Боже, теперь, когда я не занимаю этот пост, это звучит довольно эротично.       Он улыбается и убирает мне за ухо выбившуюся прядь. Я закрываю глаза и утыкаюсь лбом ему в плечо.       — Я что угодно могу заставить звучать эротично — талант.       — Даже слово «сма-азка»?       Я прячу смешок в тепло его пальто, и меня накрывает волной облегчения и счастья. Кажется, будто все это мне снится. Подняв голову, я снова смотрю на Кристиана, чтобы в очередной раз убедиться, что он настоящий. Он выглядит счастливым. По-настоящему счастливым.       — Это реально? — спрашиваю я.       Кристиан наклоняется и мягко целует меня, едва касаясь губ.       — Реально.       Я закрываю глаза и выдыхаю.       — Где ты остановился?       — Примерно в ста метрах отсюда.       Открыв глаза, вижу, как он чуть вскидывает подбородок, указывая куда-то мне за спину.       — Ладно, считай, убедил. Пойдем.       Я переплетаю наши пальцы и без колебаний следую за ним.