Тихая гавань

Глава 2. «Последнее лето» Лето 1976 года, Калифорния. В том лете всё было идеально. Солнце вставало над океаном огромным апельсином, воздух пах солью и жасмином, а мама ещё не плакала по ночам. Маленький Билли просыпался от запаха блинов — она всегда пекла блины по субботам, с кленовым сиропом и кусочками масла, которые таяли и растекались золотыми лужицами. — Вставай, соня, — мама щекотала его пятку, и он визжал от смеха, дрыгая ногами. — Океан ждать не будет! Они жили тогда в маленьком домике у пляжа. Настоящем домике, не трейлере. С голубыми ставнями и скрипучей верандой, где стояли два старых шезлонга и висел гамак, который папа обещал починить уже два года. Папа тогда ещё обещал. — Мам, а папа поедет с нами? — спросил Билли в то утро, натягивая ярко-зеленые плавки с Микки-Маусом. Мама потом скажет, что это были его любимые. Она замерла на секунду у плиты. Совсем чуть-чуть. Но маленький Билли не заметил. — Папа сегодня работает, милый. — А почему он всегда работает? — Потому что он нас очень любит и хочет, чтобы у нас всё было. Мама улыбнулась, но улыбка была какая-то другая. Не такая, как когда они вдвоём смотрели на закат. — Давай быстрей, а то волны съедят всё солнце! Он бежал по пляжу босиком, и горячий песок обжигал пятки. Мама смеялась сзади, кричала, чтобы не убегал далеко. В руке у неё было большое полотенце в жёлто-оранжевую полоску — он помнил это полотенце всю жизнь. Потом оно долго висело в ванной, выцветшее, почти белое, пока однажды Нил не выкинул его со словами «хлам всякий держите». В тот день они строили замок из песка. Самый большой замок в мире. С башнями из пластиковых стаканчиков и рвом, который Билли копал руками, пока мама не дала ему совочек. — А здесь будет жить дракон? — спрашивал он, водружая на башню ракушку. — Конечно. Самый добрый дракон на свете. — А он кусается? — Только если его обидеть. Если с ним дружить — он будет защищать. — Как папа? Мама отвернулась к океану. Помолчала. — Да, милый. Как папа. Он не понял тогда, почему её голос так странно дрогнул. Потом было мороженое. Мама купила ему шоколадное в вафельном рожке, и оно текло по рукам, липкое и сладкое. Она вытирала его пальцы влажной салфеткой и смеялась, когда он пытался лизнуть локоть. — Глупый, разве так едят мороженое? — А как надо? — Надо есть аккуратно, чтобы все видели, какой ты воспитанный мальчик. — А если я не хочу быть воспитанным? — Тогда будь счастливым, — она поцеловала его в макушку. — Это важнее. Он запомнил эти слова. На всю жизнь. Вечером они сидели на веранде и смотрели на закат. Мама включила радио — старый «JVC», который ловил только одну станцию, но зато хорошо. Играла какая-то песня, медленная и красивая. Мама тихо подпевала, качая головой в такт. — Мам, а ты любишь папу? Вопрос вырвался сам. Он просто лежал у неё на коленях, смотрел, как небо становится оранжевым, и думал. Дети всегда думают о странном. Мама долго не отвечала. Её рука замерла в его волосах. — Люблю, — сказала она наконец. — Очень. — А почему тогда ты плачешь иногда? Она вздохнула. Так глубоко, что Билли почувствовал это всем телом. — Потому что иногда любовь — это трудно, милый. Очень трудно. Но это не значит, что её нет. — А когда я вырасту, я тоже буду любить трудно — Ты будешь любить так, как захочешь. — Она наклонилась и поцеловала его в лоб. — Ты у меня сильный. Ты справишься. Он закрыл глаза. Засыпая под мамино дыхание и шум океана, он думал, что так будет всегда. Это было последнее хорошее лето. Осенью папа потерял работу. Начал пить. Сначала по выходным, потом каждый день. Мама перестала улыбаться. Перестала петь. Перестала печь блины по субботам. А потом, в один холодный ноябрьский вечер, папа впервые ударил маму. Билли не спал. Он слышал крики, грохот, мамин плач. Выбежал в коридор и увидел, как отец тащит её за волосы. — Папа! — закричал он. — Не трогай маму! Отец обернулся. Взгляд у него был страшный — пустой, стеклянный. На секунду Билли показалось, что сейчас ударят и его. Но отец просто отшвырнул маму, плюнул на пол и ушёл в спальню, хлопнув дверью. Мама сидела на полу, разбитая, с кровью на губе. Билли подбежал к ней, обнял изо всех сил. — Мамочка, не плачь. Я защищу тебя. Я вырасту и защищу. Она прижала его к себе, зарыдала в его плечо. — Ты мой хороший, — шептала она сквозь слёзы. — Ты мой маленький защитник. Он не знал тогда, что обещания, данные в детстве, выполнить почти невозможно. Через два года мама ушла. Просто собрала вещи и уехала, пока он был в школе. Не попрощалась. Не объяснила. Оставила только записку: «Прости, я так больше не могу. Я люблю тебя. Всегда буду любить». Билли нашёл её под подушкой. Прочитал. Сел на кровать и долго сидел, глядя в стену. Отец пришёл пьяный вечером. Увидел записку, смял её, выбросил в мусорку. — Бабы все одинаковые, — сказал он. — Шлюхи и предательницы. — Не смей так про маму! Отец ударил его впервые тогда. Наотмашь, по лицу. Маленький Билли отлетел к стене, ударился головой и заплакал — не от боли, от обиды. — Будешь рот открывать — будешь получать, — сказал Нил. — Терпи. Мужики не плачут. С того дня он и перестал плакать. Почти. Иногда только, когда снилась мама, просыпался с мокрыми щеками. Но он быстро научился вытирать слёзы и делать каменное лицо. Как отец учил. Он никогда никому не рассказывал эту историю.Ники узнает её кусочками, по крупицам, из случайных оброненных фраз. Из того, как он вздрагивает, когда кто-то повышает голос. Из того, как жадно ест, будто завтра еды не будет. Из того, как смотрит на неё, когда она готовит завтрак — с таким удивлением, будто не верит, что кто-то может просто так, без причины, сделать ему яичницу. И когда она наконец сложит все кусочки в одну картину — она просто обнимет его. А он замрёт. Потому что объятия без причины — это самое страшное и самое желанное, что есть на свете. — Ты не один, — скажет она. И он впервые за много лет поверит.