Тихая гавань

Глава 3. «Первая помощь» Ники возвращалась от подруги поздним вечером, когда увидела его. Он сидел на качелях в школьном дворе и раскачивался, едва касаясь ногами земли. Качели жалобно скрипели в тишине. Ники чуть не прошла мимо. Мало ли кто там шатается по ночам. Но что-то заставило её остановиться и присмотреться. Фигура показалась знакомой. Светлые волосы, широкая спина... — Билли? Качели замерли. — Ники? — Голос хриплый, чужой. — Ты чего в такое время? — Я у Дженни была, засиделись. А ты? — А я... — Он не договорил. Отвернулся. Ники подошла ближе. Сердце почему-то забилось быстрее. Что-то было не так. Воздух вокруг него был какой-то... другой. Тяжелый. — Билли, посмотри на меня. — Иди домой. — Билли. Она обошла качели и встала перед ним. Она замерла. Левая сторона лица была распухшей. Губа разбита, под глазом наливался синяк — свежий, фиолетово-черный. Скула содрана, будто его возили лицом по асфальту. Но страшнее всего были глаза. Пустые. Стеклянные. Такие она видела у раненых животных, которые забиваются в угол и ждут смерти. — Господи... — выдохнула Ники. — Кто? Что случилось? — Ничего. — Он отвернулся, пряча лицо. — Не смотри. — Билли, тебя избили! — Я сказал, ничего! Он вскочил с качелей, едва не сбив её с ног. Хотел уйти, но Ники схватила его за руку. — Пусти! — Нет. — Голос у неё дрожал, но пальцы сжались крепче. — Ты не уйдешь. Не в таком состоянии. — Ники, пожалуйста. — Он не вырывался, но голос сорвался на всхлип. — Просто... уйди. Я не хочу, чтобы ты видела. — Не хочу, чтобы я видела что? Что тебе больно? Что ты живой человек, а не этот твой дурацкий образ крутого парня? — Она зашла спереди, заглянула в глаза. — Билли, я тебя с первого класса знаю. Ты меня не прогонишь Он смотрел на неё. В темноте его глаза блестели — то ли от уличных фонарей, то ли от слёз, которые он сдерживал из последних сил. — Это отец, — выдохнул он. — Пришел пьяный. Я что-то не так сказал. Или не так посмотрел. Я уже не помню. — Билли... — Он всегда так делает. Когда мать была — сдерживался. А теперь... — голос дрогнул. — Теперь некому его останавливать. Ники молчала. Она знала про Нила. Знала, что он бьёт сына. Билли никогда не говорил прямо, но шрамы на костяшках, синяки, которые он прятал под длинными рукавами даже летом — она умела складывать два плюс два. — Пойдём, — сказала она тихо. — Куда? — Ко мне. Мама в ночную смену. Я тебя обработаю. — Не надо. Я сам. — Билли Харгроув, — она встала перед ним, уперев руки в бока, — если ты сейчас не пойдёшь со мной, я буду кричать на весь квартал, что ты меня бросил и разбил мне сердце. И все подумают, что ты козёл. Хочешь? Он смотрел на неё. Секунду. Две. А потом вдруг — выдохнул. Не то смешок, не то всхлип. — Ты ненормальная. — Пошли. Она взяла его за руку — ту самую, с разбитыми костяшками — и повела за собой. В её комнате было тепло и пахло мамиными духами и ещё чем-то домашним. Ники усадила Билли на кровать, сама метнулась в ванную за аптечкой. Вернулась — он сидел, сгорбившись, и смотрел в пол. Руки висели плетьми. Таким она его никогда не видела. — Дай сюда лицо, — скомандовала она, садясь рядом. Он подчинился. Повернулся, позволяя рассматривать синяки, ссадины, кровь. Ники старалась дышать ровно, хотя внутри всё кипело от злости на этого ублюдка Нила. — Больно? — спросила она, прикладывая ватку с перекисью. Он дёрнулся, но ответил: — Нет. — Врёшь. Она обрабатывала ссадины, а он сидел неподвижно, только челюсть сжимал, когда было особенно больно. Молчал. Смотрел куда-то в стену. — Билли, — тихо сказала Ники, закончив с лицом и взяв его руку, чтобы заняться костяшками. — Ты можешь мне рассказать. Всё. — Что рассказывать? Что мой отец — монстр? Что я живу в аду? Что я ненавижу его так сильно, что иногда хочется взять нож и... Он осёкся. Посмотрел на неё испуганно — будто боялся, что она сейчас вскочит и убежит. Ники не вскочила. Продолжала обрабатывать его разбитые пальцы. — Хочется, — кивнула она. — Я понимаю. — Понимаешь? — Я бы тоже хотела убить любого, кто посмел бы так с тобой. — Она подняла глаза. — Но я рада, что ты не сделал этого. — Почему? — Потому что ты не такой, как он. И если ты убьёшь — станешь таким. А я не хочу, чтобы ты становился. Он смотрел на неё долго-долго. Так долго, что Ники начала смущаться. — Ты странная, — сказал он наконец. — Ты уже говорил. — Ты самая странная из всех, кого я знаю. — Это плохо? — Это... — он запнулся. — Это хорошо. Наверное. Она закончила с руками. Убрала аптечку. Села рядом, прислонившись плечом к его плечу. — Билли? — М? — Ты не один. Ладно? Я с тобой. Всегда. Он молчал. А потом его рука — тяжёлая, горячая — накрыла её ладонь. Сжала. — Спасибо, — прошептал он. Так тихо, что она едва расслышала. — Не за что. Они сидели так долго. Часы пробили два, потом три. Где-то за окном начали просыпаться птицы. — Ники? — М? — Можно я тут... ну, посижу ещё? — Ты можешь остаться, если хочешь. — А мама — Мама только утром придёт. Поспишь на диване. — Я не хочу спать. — Тогда сиди. Он повернулся к ней. В предрассветном полумраке его лицо казалось бледным, синяки — ещё страшнее. Но глаза... глаза уже не были пустыми. — Почему ты со мной возишься? — спросил он. — Я же никто. Просто... просто кусок дерьма из трейлерного парка. — Не говори так. — Это правда. — Нет. — Она посмотрела ему прямо в глаза. — Ты Билли. Тот самый, который в третьем классе подрался с обидчиками, потому что они назвали меня рыжей. Который в пятом классе дал мне списать контрольную, хотя сам потом получил двойку. Который умеет улыбаться так, что у меня сердце останавливается. Ты — не дерьмо. Ты просто... устал. И тебе больно. Он отвернулся. Но Ники успела заметить, как дрогнули его ресницы. — Ты даже не представляешь, что ты для меня, — сказал он хрипло. — Ты единственная, с кем я могу быть собой. Не притворяться. Не злиться. Просто быть. — Тогда будь, — ответила она. — Я никуда не уйду. Он снова посмотрел на неё. И вдруг — улыбнулся. Слабо, криво, разбитыми губами, но улыбнулся. — Дура, — сказал он. — Знаю. — Самая большая дура во всей Калифорнии. — И горжусь этим. Он усмехнулся. И в этой усмешке впервые за ночь не было боли. За окном взошло солнце. Они просидели до утра. Говорили ни о чём — о музыке, о школе, о глупостях. Иногда молчали. Под утро Билли уснул, привалившись к её плечу, и Ники смотрела на него — на этого злого, опасного, сломанного мальчишку, который во сне становился просто мальчишкой. Она погладила его по голове, убирая светлые волосы со лба. — Я тебя не брошу, — прошептала она. — Никогда. Он не слышал. Но что-то в его лице изменилось — расслабилось, стало спокойнее. В тот день сама того не зная, Ники стала его тихой гаванью.Единственным местом, где он мог причалить и не бояться шторма. Он никогда не забудет эту ночь. Ни разбитых губ, ни её рук, ни того, как она сказала «я с тобой». С этой ночи в них зародилосьчто-то большее, чем дружба. Он ещё не знал, что это любовь. Но сердце уже знало.