Спасенный для нее

Десять лет спустя. Покои Вдовствующей императрицы — Пора уже начинать набор в гарем для императора — обронила Тайхоу, не отрывая взгляда от свитка. Она сидела за низким столом, выписывая иероглифы с каллиграфической точностью. — Его величеству исполнилось девятнадцать, Ваше величество. Давно пора, — заметил канцлер Шэнь Гуанъян, почтительно сложив руки перед собой. — Я хотела, чтобы император сперва обучился всему необходимому и лишь потом тратил время на женщин. Не хотелось бы, чтобы какая-то девчонка закружила ему голову прежде, чем он научится править, — отрезала императрица, даже не взглянув на советника. Канцлер позволил себе едва заметную усмешку в усы. Он помнил, как сама Тайхоу тридцать лет назад, будучи просто наложницей, спровадила законную императрицу, мать покойного государя, в дальний монастырь. Женское коварство женщина познает лишь в другой женщине и, видимо, боится его больше всего. Двери покоев бесшумно распахнулись, впуская высокую фигуру в парадных доспехах. Вошедший был сама стать: широкие плечи, гордая осанка воина, но лицо на удивление благородное и лишенное единого шрама. Четко очерченная линия челюсти, прямой нос и внимательные, чуть прищуренные глаза выдавали в нем не просто солдата, но тонкого стратега. Густые брови вразлет, гладко выбритое лицо и собранные в тугой узел на затылке черные как смоль волосы делали его скорее похожим на ученого мужа на покое, нежели на грозу всех северных кочевников. — Ваше величество, Вдовствующая императрица, — генерал Байан склонился в глубоком, но исполненном достоинства поклоне. — Первый министр, — добавил он, повернув голову к канцлеру. — Мы вас заждались, генерал, — сухо произнес Шэнь Гуанъян, смерив военного взглядом. Тайхоу наконец дописала последний иероглиф и, поставив личную печать с изображением феникса, поднялась из-за стола. На ней был церемониальный халат цвета темной охры, расшитый золотыми драконами с пятью когтями символ ее власти, равной императорской. Тяжелая конструкция головного убора фэнгуань венчала ее идеально уложенные волосы: на золотой основе, усыпанной крупным жемчугом, парили девять фениксов из чистейшего золота, инкрустированные сапфирами и рубинами. От висков к плечам спускались длинные нити жемчуга, мягко позванивающие при каждом движении. — Я приняла важное решение, первый министр, — заявила она, оправляя широкий рукав. — Твоя дочь, Шэнь Гуань Джи, станет наложницей Дракона. Канцлер вздрогнул так, будто ему вонзили кинжал между лопаток. — Вы не обговаривали это со мной, Ваше величество, — прошипел он, с трудом сдерживая гнев. В голосе зазвенел металл, забыв о всякой этикетной мягкости. — Не видела в этом смысла, — холодно парировала Тайхоу. — Я уже подписала все указы. Через неделю начнутся смотрины. Я помню, как Джиар спасла Тогона в ту страшную ночь. Я дарую ей титул «Добродетельной дамы». Канцлер молчал. Молчал слишком долго, глядя в пол. Это молчание было громче любого крика неприкрытое недовольство и оскорбительное для императорского дома неуважение к ее решению и милости. — Шэнь Гуанъян, — голос Тайхоу сочился ледяной отравой, — не забывай, что я — Бэнгун этого дворца! Я его хозяйка! — Не забуду, Ваше величество, — сквозь зубы процедил канцлер и, не поднимая глаз, попятился к дверям, чтобы исчезнуть за тяжелой створкой. Генерал Байан проводил его задумчивым взглядом, но промолчал, ожидая новых распоряжений. Резиденция первого министра Шэнь Гуань Джи стояла перед высоким бронзовым зеркалом. За десять лет девочка с острым умом превратилась в девушку редкой красоты. Длинные, цвета воронова крыла, волосы тяжелой волной спускались ниже пояса. Лицо изысканный овал, тонкие, словно вырезанные из слоновой кости черты, доставшиеся от покойной матери-красавицы. На ней было домашнее платье из нежно-бирюзового шелка, ниспадающее мягкими складками до самого пола. Широкие рукава-«крылья бабочки» были отделаны по краю тончайшей серебряной нитью, вышитой мелкими цветами сливы символом стойкости и чистоты. Талию стягивал широкий пояс, расшитый речным жемчугом. В ушах покачивались серьги из нефрита цвета молодой травы, едва слышно позванивая. — Молодая госпожа, — в покои бесшумной тенью скользнула служанка. Ее звали Ланьин («Лазурный соловей»), девушка была немногим старше госпожи, но держалась с той особой почтительностью, что воспитывают с детства. — Его превосходительство, а также старший и младший господа ждут вас к столу. — Уже иду, — мягко отозвалась Джиар и, поправив рукав, вышла из своих покоев. Дом канцлера пропитан ароматом благовоний и богатством, что бросалось в глаза, но не кричало о себе. Драгоценный сандал, из которого были вырезаны опорные столбы, лаковые панно с изображением журавлей, тончайший фарфор в нишах все дышало властью и утонченным вкусом хозяина. — Добрый день, отец, — Джиар поклонилась отцу, сидящему во главе стола, и скользнула взглядом по старшему брату. Кайцзы, старший из братьев, действительно пошел в отца. Та же властная складка губ, тот же тяжелый, пронизывающий взгляд и хищный изгиб бровей. Он был точной копией канцлера в молодости и, судя по всему, унаследовал не только внешность, но и характер. — Садись, Джиар, — голос отца был ровен, но девушка кожей почувствовала: что-то не так. В этот момент в комнату стремительно вошел еще один ее старший брат — Цзыхао. Второй сын канцлера был полной противоположностью Кайцзы: черты лица мягче, в глазах озорной блеск, а одежда хоть и дорогая, но сидела на нем чуть небрежно, словно он только что накинул ее второпях. — Отец, брат, Джиар, — бросил он на ходу, плюхаясь на свое место и хватая палочки для еды. — То, что мне доложили, правда? — Гуанъян даже не притронулся к еде. Голос его был тих, но в этой тишине звенела сталь. — Что, отец? — Цзыхао замер, и палочки для еды с глухим стуком упали на пол. Гуанъян вскочил с места с такой скоростью, что Джиар показалось, будто он не человек, а хищный зверь. Схватив сына за ворот парадного халата, канцлер рванул его вверх, заставляя подняться. — Что ты снова шастаешь по злачным заведениям?! — рявкнул он, брызгая слюной. Лицо первого министра исказила ярость, перед которой меркли все дворцовые интриги. — Мало тебя пороли в детстве?! Мало я платил, чтобы они забыли твое имя?! — Отец, я… я просто зашел к друзьям… — залепетал Цзыхао, но договорить не успел. Джиар побледнела, когда в свете ламп блеснуло лезвие. Кинжал, который отец всегда носил за поясом, оказался приставленным к горлу Цзыхао. Она сделала шаг вперед, но стальная хватка Кайцзы вцепилась ей в локоть, останавливая. — Не смей вмешиваться, Гуань Джи, — процедил он сквозь зубы, даже не глядя на сестру, следя за разворачивающейся перед ними семейной драмой. — Друзья? — Гуанъян зашипел, прижимая лезвие сильнее. На коже Цзыхао выступила тонкая красная полоска. — Твои друзья сыновья моих врагов, которые только и ждут, чтобы я споткнулся! Ты позоришь имя Шэнь! Ты пьешь с теми, кто точит нож на нашу семью, пока твой брат и сестра пытаются удержать честь рода! Цзыхао побледнел, но в глазах его вместо страха зажегся упрямый огонь. — Что теперь? Даже женщина и та лучше меня?! — выкрикнул Цзыхао, сжимая окровавленную шею. В голосе его звучала не столько боль, сколько отчаянная горечь. — Что такого сделала Джиар, чтобы поддержать честь семьи?! Чем она заслужила твою похвалу?! Канцлер медленно перевел на дочь тяжелый взгляд. В тишине столовой его голос прозвучал как приговор: — Она станет наложницей императора, осел ты этакий! — рявкнул он на сына. — Только что императрица подписала указ. Твоя сестра уже Добродетельная дама. Цзыхао замер. В глазах его мелькнуло неверие, а затем — ледяное презрение. — И единственную дочь ты отправляешь в гарем, канцлер Шэнь Гуанъян? — Голос его сорвался на хриплый шепот, полный яда. — Женщину, свою кровь, хотя бы её пожалей! Кайцзы — твоя тень, Джиар — разменная монета для императорского гарема! А мне ты оставил роль вечного позора. — Но отец, я не желаю… — выдохнула Джиар, но договорить не успела. Пальцы Кайцзы впились в её локоть с такой силой, что, кажется, хрустнула кость. Девушка закусила губу, чтобы не закричать. Канцлер медленно убрал клинок от горла сына и отступил на шаг. Лицо его вдруг стало каменным, лишённым всяких эмоций. — Кайцзы, — только и произнёс он. От этого имени, брошенного в тишину, как кинжал, Джиар задрожала. Цзыхао попятился, чувствуя неладное, но знакомое. Канцлер развернулся и, не глядя больше на детей, вышел из комнаты. Слуги бесшумной тенью скользнули за ним. В столовой повисла мёртвая тишина, которую разорвал лишь звук тяжёлой поступи Кайцзы. Он отпустил локоть сестры и отвесил ей звонкую пощечину. Несбавляя шага, приблизился к младшему брату. — Ты… — начал Цзыхао, но договорить не успел. Кулак Кайцзы влетел ему в солнечное сплетение, сгибая пополам. Не давая опомниться, старший брат схватил Цзыхао за волосы и с силой припечатал лицом к столу. Дерево жалобно скрипнуло. — Ты смеешь позорить отца? — процедил Кайцзы, наваливаясь на брата всем телом. — Ты, ничтожество, которое только и умеет, что пропивать фамильное серебро в весёлых домах?! Левой рукой он прижал ладонь Цзыхао к столешнице, а правой выхватил из-за пояса кинжал тот самый, что минуту назад держал отец. Цзыхао закричал, когда лезвие вошло в плоть, пригвождая кисть к дереву. Кровь брызнула на белую скатерть, заливая остатки трапезы. — Это чтобы ты запомнил, что язык без костей, а руки ещё пригодятся, — спокойно, словно читал нотацию, произнёс Кайцзы. И тут же со всей силы врезал брату по лицу: раз, другой, третий, пока голова Цзыхао не запрокинулась, а из рассечённой губы не потекла алая струйка. — В следующий раз, я оторву тебе руки и ноги, Цзыхао. И скормлю дворовым псам. Чтобы ты не смел даже ползать по этому дому. Он выпрямился и, вытирая окровавленные пальцы о парчовый рукав брата, перевёл взгляд на сестру. Джиар стояла, вжавшись в стену, не в силах пошевелиться. — А тебе, Гуань Джи, — тихо, но отчётливо произнёс Кайцзы, приближаясь к ней. — В следующий раз, когда посмеешь перечить отцу или пытаться защитить того, кого он наказывает, я вырву язык. И тогда Добродетельной даме останется только мычать и писать иероглифы на бамбуковых дощечках. Поняла? Джиар не могла произнести ни слова. Она лишь часто закивала, чувствуя, как по щеке, туда, куда пришёлся удар, расползается горячий румянец, смешанный со стыдом и страхом. Кайцзы удовлетворённо кивнул, поправил пояс и вышел, оставив в комнате лишь запах крови, звон в ушах и всхлипывания искалеченного Цзыхао.