Нуждающиеся друг в друге

Драко остался один. Его руки окоченели, ноги стали ватные, он боялся и одновременно испытывал восторг — эти два чувства сбили его с толку, каждое тянуло одеяло на себя, а его сердце качалось на эмоциональных качелях — то испытывая одушевление, то трепетный страх. Вот он — шанс наконец-то попросить прощения, и не просто попросить, а даже, в каком-то смысле, сделать Гермиону его должницей. Драко давно мечтал извиниться за все, но просить прощения напрямую для него было унизительно. Сразу после окончания второй магической войны, он был очень близок к тому, но в последний момент передумал: тупая гордость ударила в голову: “Почему я, Драко Малфой, должен унижаться и просить прощения у какой-то грязнокровки?”. Совесть то и дело мучала Драко, но он не мог переступить через свою гордость, и все искал шанс извиниться так, чтобы сохранить достоинство; грезил, что придет момент, когда он будет нужен — необходим, и тогда прощение его, в совокупности с оказанной услугой, помогут ему избежать унижения, ведь “Если Гермиона ему благодарна, значит и прощения просить не надо”. Такой странной и запутанной логики он придерживался, и поэтому сегодняшнюю просьбу принял за самое настоящее чудо — подарок небес. Было во всем этом, ко всему прочему, и некоторое выразившееся раздражение Драко к Гермионе — упрек. Драко редко встречался с ней по службе, но когда встречал, то испытывал сильное чувство вины, но Гермиона, в свою очередь, вела себя так, как будто между ними ничего не произошло, как бы она ни то, что не держит обиды, а даже и не знает — кто таков: ну — да были одноклассники, да — обижал, а теперь он для нее никто. И Драко, будучи человеком гордым и высокомерным и меря поступки других людей своей меркой(он никогда бы не простил обиды), соответственно, принял такое поведение Гермионы за притворство, мол, она специально так спокойно относится к нему, но на самом деле ненавидит всей душой своей и просто скрывает это за маской непринужденности. Поэтому и теперь, когда она так зависела от него, он упивался чувством власти, решил, что непременно снимет с нее маску и заставит сказать ему все то, что она о нем думает. То, что она на самом деле могла забыть все обиды, оставив их в прошлом — в это он не верил ни капельки, даже мысли у него такой не было, ведь он сам никогда не простил бы своего обидчика. — Теперь-то я твою масочку сорву, моя дорогая грязнокровочка; теперь-то ты мне за все унижения заплатишь. Заставлю тебя все правду мне высказать, гордячка ты моя, — говоря это, Драко не мог сдержать улыбки. Все эти мысли взволновали его разом, как только ушел Гарри, и довели его до исступления. Но уже схватившись за ручку двери ее комнаты, он вдруг остановился, вспомнив, что все время потратил на бессмысленные размышления, а самое важное не продумал: что он ей скажет сейчас? Он решил импровизировать. Успокоившись, он открыл дверь и вошел внутрь. На него тут же обрушился приятный запах, который он почувствовал еще на первом этаже, запах, похожий на благоухание весенних цветов. Драко имел опыт с девушками-омегами, в его опыте их насчитывало уже больше одного десятка. У каждой был свой особенный аромат, но все их запахи, насколько бы разными не были и насколько бы не отличались друг от друга, имели одну общую черту — все вызывали при долгом вдыхании возбуждение у альф(и у него) и желание оплодотворить — в этом весь смысл выделение запахов омегами и альфами: привлечь внимание для оплодотворения. И только запах Гермионы вызывал вместо возбуждения и желания оплодотворения — умиротворение; давал ясность. Драко забылся на мгновение. Он пришел в себя, услышав глухой мучительный стон Гермионы. Гермиона лежала на кровати, повернувшись лицом к окну. Было что-то жалкое в ее застывшем и бледном лице, в смирившейся позе ее тела. Сердце Малфоя было полно высокомерного желания расправы за выдуманные обиды, но ее плачевное состояние слегка смягчило его напущенное раздражение и гордость, и все это теперь отошло на второй план. Потеряв же мотивацию, он зацепился за единственное, что у него осталось — данное Гарри слово помочь Гермионе. — Гарри, это ты? — смирившимся голосом прохрипела Гермиона. Она видела силуэт в отражении окна, но застывшие слезы застлали ее взор и мешали разглядеть человека в отражении. Гермиона спала весь день, и только недавно проснулась. Сейчас она находилась в каком-то опустошенном состоянии, которое — она знала — скоро сменится сильным и мучительным возбуждением. Она повернулась и вытерла застывшие слезы, в глазах у нее двоилось, но она почти сразу поняла по светлым волосам, по одежде(Гарри одевался просто) и по всему силуэту(откровенный, дерзкий и вызывающий) что это не Гарри. Драко подошел ближе и остановился в шаге от кровати. — Драко? Осознав, что перед ней стоит не Гарии, Гермиона быстро прикрыла свое тело одеялом и испуганно посмотрела на дверь. — Где Гарри? Драко присел на кровать и прикоснулся своей широкой и холодной ладонью к раскаленному докрасна лбу Гермионы, мучивший ее жар почти тут же спал. — Ах… Спасибо. У него произошло диссонанс. В своем воображении он представлял Гермиону как заносчивую всезнайку и горядчку, но тут перед ним теперь лежала измученная молодая девушка, умоляюще стонущая от его прикосновений. — Гарри, прислал тебя? — Да. Его здесь нет, он ушел. — Я же просила…, — раздраженно начала она, сверкнув карими глазами. Малфой вдруг резко убрал свою руку с ее лица. — Грейнджер, оставь свою гордость. Ты сейчас не в состоянии ставить мне условия. — Это мое тело и мой выбор, Малфой. Драко только усмехнулся, но в глубине души он почувствовал уважение к ней за сказанное. Будь он на ее месте, он сказал бы то же самое, и, наверное, он совсем по-другому отнесся бы ко всей этой ситуации, если бы она быстро согласилась: если и было что-то, что всегда раздражало его в омегах; из-за чего он высокомерно к ним относился — так это их всегдашняя покорность. Он знал, что так устроены их тела, что они не могут не подчиняться альфам, как и альфы не могут побороть в себе желания быть с омегами, но все же — тупая покорность его раздражала. Если человек не уважает себя, то в глазах Малфоя этот человек не достоин уважительного к нему отношения. Поэтому слова Гермионы вызывали в нем уважение, которое он давно не испытывал. Но хоть он и уважал ее за отстаивание своей позиции, для того, чтобы ей помочь, он не прочь был бы разбить ее гордость о реальность и получить от этого толику удовольствия: его дурная привычка получать удовольствие, ставя людей на свое место. Вот такое странное противоречие он испытывал: уважение вперемешку с желание разбить городсть Гериомны. — Да, ты права, выбор твой. Выбор между тем, чтобы быть со мной, или же потерпеть еще, — он высокомерно осмотрел ее лицо — может быть, день — два максимум, и сорваться. Через два дня ты будешь умолять Гарри, чтобы я вернулся, но я не вернусь, а потом будешь умолять, чтобы привел хоть кого, пусть даже грязного бомжа магла — лишь бы мог удовлетворить тебя. — Выбор без выбора, но кое-что ты не учел, Драко. Я могу выбрать умереть. Он вдруг рассмеялся смехом полным насмешки и презрения. — Какая глупость! Ничего глупее не слышал! Лучше умереть, чем быть со мной? — он язвительно улыбнулся и злобно сверкнул глазами, пытаясь скрыть, что это укололо его самолюбие. — А о Поттере мы подумали, мисс Грейнджер? А о родителях? А? Нет? Какая же глупая и бессмысленная гордость! — Зачем ты язвишь? — с досадой вдруг спросила она и на ее глазах выступили слезы. — Зачем мучаешь меня? На самом деле он преследовал скрытую цель, которой и добился: заставить Гермиону осознать тщетность ее сопротивления и, самое важное, сделать так, чтобы она винила его во всем происходящем, но не себя. Он все это продумал, и только одно упустил: Гермиона будет ненавидеть его, а он прямо сейчас, в эту самую минуту, осознал, что не хочет этого. Признаваться, что ее мнение о нем его беспокоит он не хотел, так что сразу же объяснил свое новое желание сказать ей всю правду так: “С чего это я один должен мучаться? Пусть тоже мучается вместе со мной. Мы оба разделим вину перед Поттером.”. — Грейнджер, я решил сделать тебе услугу: дать тебе возможность оправдать все тем, что я заставил тебя — принудил без твоего согласия. — Врешь. Специально сказал это, чтобы у меня не было больше оправдания перед Гарри. Драко снова рассмеялся, но уже ребяческим и звонким голосом. — И все-таки ты не глупая. — Это очень обидно, что ты подумала, что я поведусь на такую открытую манипуляцию, Малфой. — Повелась бы. Если бы я не дал тебе подсказку — повелась бы. Какое-то сострадание вдруг выразилось в глазах Гермионы. Она, кажется, поняла, что он изначально хотел принять все чувство вины на себя. От ее взгляда у Драко лицо скривилось злобой и ненавистью. "Сострадание грязнокровки!" — невольно воскликнул в нем голос отца. — Не смотри на меня так, — озлобленно сказал он. — Я не понимаю, о чем ты. Драко, мне стыдно. Как мне начать? Я же не могу… — Стыдно будет только в начале, в процессе уже будет не до стыда. — Мне надо что-нибудь знать перед… — Грейнджер, я только одно тебе скажу: все то, что ты будешь говорить и думать, когда мы будем… не думай об этом слишком много, не кори себя и не сопротивляйся. Чем больше сопротивляешься, тем сложнее будет. Все это останется с тобой, будет мучать, а ты не обращай внимания, скажи себе: я не виновата, что мое тело такое. — Как грустно ты говоришь, Малфой. От знакомых я слышала, что им всегда приятно, никто не говорил о том, что ты сейчас говоришь. — Это смотря, с кем и как ты на это смотришь. К твоему горю, что Гарри гамма и не может удовлетворить тебя, а если бы был альфой, то тебе бы не пришлось бы… А впрочем какая разница, что могло бы быть. Откровенность Драко обнадежила Гермиону и придала ей уверенности. — Что мне делать… Я не знаю… — Подвинься. Сердце Гермионы испуганно застучало, когда Малфой встал и стал раздеваться. Он снял все, кроме трусов, оголив красивое тело. Высокий, его кожа была бледная, но тело было сильное, рельефное, видно было невооруженным глазом, что он следит за собой, руки сильные, от бицепса вниз опускались красивые вены; грудь была широкая(не такая широкая, как у Гарри) и красивая, на гладком теле не было ни одного волоска. Влагалище Гермионы сжалось от возбуждения. Драко залез под одеяло. Он перелез через нее и опустился между ее ног, его дыхание задрожало от волнения, у обоих сердца колотились, оба никогда не были так близко друг к другу. Драко опустился к ней, Гермиона испугалась, что он хочет поцеловать ее, но он прислонился к ее шее. Драко был широкий в плечах, а Гермиона наоборот имела очень узкие плечи, ей было удобно и Драко никак не стеснял ее в движениях — Грейнджер, уткнись носом. — Что? Драко уткнулся носом в ее шею чуть ниже подбородка, Гермиона тоже повернулась и уткнулась носом в его шею. — А! — она неожиданно простонала от яркого и сильного как пламя напряжения охватившего мышцы ее влагалища, ее дыхание сбилось и стало прерывистым, сердце бешено заколотилось и было готово выпрыгнуть из ее маленькой груди. — Ай! — Драко прошипел от боли. — Прости. Я случайно. Он схватился за место укуса. — Ты пометила меня. — Что? О чем ты? — Ничего. Не бери в голову. Драко возобновил их прелюдия. Гермиона почувствовала, как теплая рука спускается по ее спине и, ухватившись за резинку ее трусиков, опустила их до колен, Гермиона помогла снять их окончательно как-то слишком нетерпеливо. — М…, — Гермиона схватилась за плечи Малфоя, испугавшись его члена. Драко на ощупь нашел вход в ее влагалище, его член проскользнул внутрь, он медленно просовывал его. — Больно…, — член Драко был намного длиннее и шире, чем у Гарри, он касался мест, до которых доселе член Гарри никогда не доставал, мышцам ее влагалища, привыкшие к меньшему размеру, было больно и непривычно. Гермиона вытаращила глаза, когда его член коснулся входа в ее матку. — А…, — Драко тоже простонал, теплое влагалище Гермионы приятно сжимало его член со всех сторон, неровности щекотали чувствительную головку его члена. Драко делал все медленно, и ускорился только, когда ее тело привыкло к нему — когда Гермиона перестала морщится от боли, а начала сдержанно стонать. Но даже так, он сдерживался. Для того, чтобы удовлетворить ее, Драко нужно было полностью отдаться инстинктам альфы и возбудить инстинкты Гермионы — желание быть оплодотворенной им, но он откладывал это, был нежным, и оправдывал все, конечно же, тем, что “щадил Гермиону”, но не в коем случае не пытался “ей понравиться”. Движения Драко становились все быстрее, стоны Гермионы громче и чаще, их тела громко соприкасались. — Гермиона, послушай, — чувствуя, что скоро кончит, Драко торопливо заговорил ей на ухо, — я хочу, чтобы ты носила моего ребенка. — Что? Нет, — Гермиона сморщила лицо, сопротивляясь. — Гермиона, ты тоже это хочешь, ты хочешь, чтобы мое семя заполнило тебя, чтобы оно выросло. Представь его, Гермиона, представь нашего сына. — М…, — Гермиона крепко обняла его, обвив руки вокруг его плеч, и ярко представила себе маленького мальчика с короткими светлыми волосами. — Он такой красивый. Наш мальчик такой красивый. Драко тоже обнял ее, обвил свои руки вокруг ее головы, прислонил ее голову к своему плечу, прижался к ней всем телом, а его движение стало короче, быстрее и более выверенным. — Да, он красивый, он будет любить тебя, Гермиона. Ты хочешь? Хочешь, чтобы он любил тебя? — Хочу! — умоляюще взмолилась она и скрестила ноги на его пояснице. — Хочу! — А! — хотя он был на пределе и был готов кончить в любую секунду, оргазм все еще стал для него неожиданным. Приятное тепло распространилось по его члену и выплескивалось в матку Гермионы в виде теплой спермы. Закончив, Драко повернулся и опустился на спину. Он до смерти устал, пот стекал по его шее и груди, все остальное тело вспотело, горло высохло от стонов, его мучила жажда. Гермиона она тоже тяжело дышала, ее грудь высоко поднималась, на образовавшейся ямке на ее горле скопилась лужица пота. — Кончилось, — она радостно вздохнула, не ощущая больше никого возбуждения, ее разум становился яснее и светлее, все развратные мысли исчезли. — Драко, кончилось… Драко вдруг положил руку на ее талию и, силой притянув к себе, обнял и прижал к себе. Его голова гудела после всех его стараний. — Ты что делаешь? — Ничего. Дай отдышаться.