Нуждающиеся друг в друге

Драко, не без труда и не без сопротивления, но принял наконец ту случившуюся в нём перемену, которая пошатнула основы, на которых держалось его существование, и которая противоречила всей его доселе прожитой жизни, а потому требовала перемен и согласования его бытия с новыми умозаключениями и выводами. Умозаключения эти были такие: я могу быть счастливым, и счастье моё заключается в Гермионе; все мои стремления теперь направлены на то, чтобы сделать её счастливой, потому что моё счастье заключается в счастье Гермионы. Он всё ещё с опаской наблюдал за своими переменами и осторожно позволял им проявляться. Тут его сдержанность сыграла ему на руку: вместо того чтобы бесконечно повторять Гермионе то, что каждую секунду желало сорваться у него с языка, а именно — повторять ей всё время, как он любит её и что она сделала его самым счастливым человеком, — вместо этого он позволял себе осторожно поглаживать её плечо и иногда крепко целовать её голову — самую дорогую на свете. И много ещё таких желаний он сдерживал в себе, чтобы они полностью не овладели им и не испортили то счастливое будущее, которое вырисовывалось теперь для него на горизонте. И хотя физически он сдерживал себя, но фантазия его безудержно рисовала это будущее и строила одновременно сотни планов по его осуществлению. Подлость, с которой он жил последние годы по инерции и которой он поддавался, чтобы хоть что-то чувствовать в своей жизни, — всё это отошло теперь на задний план и было не нужно ему, потому что его жизнь наконец-то обрела смысл. — О чём ты думаешь? — Гермиона, опустив подбородок на его грудь, уже давно смотрела ему прямо в глаза, но он как будто не видел её и был погружён в свои мысли. — Секрет, — ответил он и не смог сдержать улыбки. — Ах, секрет?! Тогда я тоже не скажу, о чём думаю. Хотя нет, скажу, — слегка подтянувшись ближе к его лицу, Гермиона прикусила нижнюю губу и игриво улыбнулась. — Я думаю о всяком разврате. О таком, который даже в самых влажных снах не приснится. — Да? Расскажи. Моему другу интересно, — Драко слегка толкнул её пахом и рассмеялся. Гермиона вдруг покраснела. — Не могу. Стыдно такое говорить. Только если так: шёпотом на ушко. Не хочу, чтобы стены покраснели. Схватившись за его плечи, она поднялась ещё выше и, прислонившись лицом к Драко, зашептала ему такие подробности, от которых чернила краснеют, а бумага сворачивается от стыда. — Развратница! — заключил Драко. — Даже моему развратному уму никогда не приходило такое в голову. — Ну, суди меня! Я не виновата, что у меня теперь такие мысли. — Хочешь знать, какие у меня мысли на твой счёт? — Ах! Хочу! Драко зашептал ей, но Гермиона, изумлённо посмотрев на него, закрыла ему рот рукой. — Молчи! Ты должен был сказать что-то ещё более развратное, чтобы я не испытывала стыда за мои мысли, а не такие полные нежной любви слова. Как ты мог позволить своей будущей жене так опозориться? — Я не такой развратный, как ты думаешь, Гермиона. Гермиона покраснела. Она и правда думала почему-то, что Драко — сладострастник и развратник. — К тому же, — он посмотрел на неё, и его глаза заслезились, а губы задрожали. — Что? Он прижал её голову к сердцу. — Мне грустно, Гермиона. Грустно, что меня осчастливила та, которой я сделал так много плохого. Ну вот, из-за тебя я стал сентиментальным. — Мне тоже в это не верится. Два дня назад я ничего не чувствовала к тебе, а теперь люблю так сильно, как никогда другого не любила, и хочу построить с тобой будущее. Я никогда не была так уверена в правильности своего выбора, как сейчас. — Даже с Гарри? — Гарри… он хороший, добрый и заботливый, но… Я не думала об этом до того, как полюбила тебя, Драко… Я думаю, моя любовь к Гарри больше походила на теплую дружбу. Мы думали, что наша тёплая дружба перерастёт в любовь, но этого так и не случилось, и наши отношения продолжали быть больше дружескими, чем любовными. Мы оба виноваты, думая, что когда-нибудь наша любовь вдруг станет серьезной сама собой. Может быть, мы боялись следующего шага, потому что в глубине души никогда не любили друг друга. Я не знаю. Всё это теперь кажется запутанным, а мне не хочется разбираться. — Я поговорю с ним сегодня. Чем скорее, тем лучше. А пока у нас есть время… — Ах! — Гермиона подняла невинный взгляд на Драко, который повалил её на спину. Драко сидел между её ног на согнутых коленях. — Исполним часть того, что ты мне шептала. Драко положил ладони на её живот, под её майку; её кожа покрылась мурашками. Он поднимал руки, пока не дошёл до её мягкой и упругой груди. Гермиона резко дёрнулась, скривилась и прикусила губу, чтобы не простонать. Её грудь стала особенно чувствительной, и от прикосновений рук Драко у Гермионы резко всё сжалось внутри. Драко прижал большими пальцами соски Гермионы и задвигал ими. Гермиона промычала сквозь сжатые губы, сморщила лицо и от удовольствия задвигала ногами, отталкиваясь пятками от кровати, но, не выдержав, вдруг громко простонала: — А-а! Мышцы её влагалища сжались еще сильнее, казалось — до одной горячей точки. Драко нырнул под одеяло. — Драко! Драко! Прекрати! Что ты делаешь… Я… М-м-м… Ноги Гермионы задергались в конвульсиях. Сжав голову Драко бедрами, Гермиона повернулась на бок и задвигалась ещё быстрее.