Пустота. Тот, кто обречён.
19 февраля 2026 г., 18:39
A Small Measure of Peace — Hans Zimmer.
***
Пустота (пали suññatā) — центральное понятие буддийской школы мадхъямака и всего махаянского буддизма, обозначающее «отсутствие постоянного «я» у личности» и «самобытия» у явлений; отсутствие собственной природы вещей и феноменов ввиду их взаимозависимости, обусловленности и относительности: то, что возникло сложением факторов и со стечением обстоятельств.
***
Элиан-Ран не помнил, когда он родился. Казалось, он проснулся посреди боя и знал только одно: как правильно убивать нетомариан. Больше его тело ничего не помнило. Не знал ничего и разум. Только способ эффективного устранения противника. А больше в разгар войны и не надо. Солдаты из имперского полка подобрали юношу и дали ему имя, что обозначала на их диалекте: «Тот, кто обречён», но то был язык офицеров. Старые вояки окрестили его просто: «Мертвец». Солдаты толи посмеялись, толи посочувствовали Элиану. Старики полка рассказывали, что нашли его в братской могиле и вытащили только потому, что молодое пополнение офицерского состава самолично полезло спасать юнца, который стал бы для них очередным голодным ртом. На вид ему было лет семнадцать, хотя Элиан не удивлялся тому, что уже умеет молча резать инсектоидов и стрелять не хуже стариков полка, что провели большую часть жизни в обнимку с ружьями. Он не отсчитывал дни своего «рождения». Это было не нужно. Мертвецы не рождаются. Дар проявился давно, наверное, до пробуждения в братской могиле. Ещё до того, как на очередной войне тело Элиана вновь скинули в канаву, засыпая телами однополчан. Он чувствовал живых, тонущих в крови, зловонных внутренностях и липкой грязи телах братьев по оружию, но помочь им не мог. Волны глушения и вспышки работали сильнее всех остальных. Псионик принимал удар на себя: чувствовал тягуче горе и ноющую боль в сто крат сильнее, чем кто либо, отдавал на костёр чужой души свою радость, забирая страх и отчаяние. Потому таких, как он, не спасали, не вытаскивали с поля боя. Незачем было терять время и силы, сами потом пустят себе пулю в лоб от истощения. Элиан пролежал сутки в той яме. Считай в утробе «родной матери», безвольно уткнувшись в спину мёртвого однополчанина, что когда-то вытащил полуживого юнца из такой же ямы и сделал солдатом. Точнее, напомнил, что значит быть солдатом, счастливым инструментом. Элиан ухватился за волны. Потянул их спираль, отрекаясь от боли людей, сжигая их страдания в последних воспоминаниях о доме, любви, небе, что было едино для всех, в каждом из объятых войной миров. От бессилия Элиан отдавал всего себя. Мертвец сжигал себя в огне чужих душ. Раз за разом.***
Он всегда просыпался в братской могиле. Пытался унять боль убитых, закрыть их псионики от атаки. Проклятые Нетомариане никогда не съедали его. Жуки брезговали пустой оболочкой, что впитывает боль других и отдаёт миру последние крохи своей радость, чтобы подарить чувства в последние минуты жизни, прежде чем пасть инсектоида перекусит шею солдата, готовящегося выдернуть чеку последней гранаты. Элиан и сам не понимал, почему он радуется, когда из глаз его валиться синий дым. Но радовался ли он? Смеялся ли? Горевал? Оплакивал жертвы войны и разделял ли горе выживших? Элиан не знал. «Мертвецу» не свойственно знать.***
Война ушла на порубежные системы. Элиан начал познавать мир. Он посещал приёмы, пытался научиться жить нормально. Да только может ли псионик, чувствующий весь спектр эмоций многомиллиардной столичной планеты нормально жить? Нет. Мертвец не должен вновь чувствовать. Но Элиан понимал всё. Любовь солдата к сигарете. Искажая глушение, Элиан тянул спираль волны, ощущая покалывание в немеющих пальцах. Горе матери, ждущей сына с фронта. Искажая вспышку, Элиан успокаивал сердце женщины, что молилась за единственного ребёнка. Ревность юной девушки, мечтающей о настоящей любви, в то время как подруги её меняли «любимых» как перчатки. Глушение позволяло затмить ревность, а вспышка помогала пробудить храбрость и отпугнуть страх «бытия не как все». Страсть любовников в жаркую ночь. Радость юного человека, узнавшего, что вскоре он получит подарок на день рождение. Элиан не вёл счёт прожитым годам. Мертвецу ни к чему. Нужно ли повторять себе, что ты на шаг ближе к смерти, когда смерть для тебя почти что мать? Когда горе людей ты забираешься себе и несёшь его столетиями, отдавая последние крохи радости во имя мимолётного счастья случайного прохожего, встреченного в зимнее утро, в тени столицы, у границы нижнего города? Элиан не знал, когда ему можно кричать, когда он может плакать. Мертвец не плачет, не кричит. Но в то время Элиану хотелось кричать и плакать.***
— Ты не хочешь узнать что там, за краем? — Как-то спросил Айзек, когда они встретились но одном из праздников. Элиан-Ран чувствовал его задор, его безумную силу, и сам напитывался ей, однако в то же время он умудрялся заглушать голос Айзека, чтобы тот не смог напиться слишком быстро. — Там ничего. — Отвечал Элиан к разочарованию Айзека, который решил напиться, потому что собеседник из бледного, сероглазого мальчишки никакой.***
Ксант как-то предложил ему лечить под операционный нож. Как раз тогда Вэлар старался вразумить Арата, но Элиан отказался, не желая глушить энтузиазм учёного и возжигать в нём скуку. — Во мне ничего интересного нет. — Отвечал он, оставляя лекаря и учёного дальше ссориться. Лет сто Элиан бегал от Ксанта, не желая становиться его подопытным. Мертвецам нужна могила, а не операционный стол.***
Однако долго бегать от ещё одной бессмертной, носившей имя Сибилла, не получилось. Война совсем затихла и таким как Сибилла не находилось места. Она владела волнами Истощения и Заряда. Она была вампиром и генератором пси-силы одновременно. И как назло Элиан попался в её ловушку. Как бы это назвал Ксант, «пик либидо». Элиан на удивление понял, что он мог бы сколотить карьеру самого знаменитого любовника и Казановы. Он чувствовал желание Сибиллы как свои собственные. Знал, когда нужно быть грубым, а когда следует шептать нежности холодными ночами. Он мог заставить Сибиллу кричать его имя, а иногда, забирая её страсть, стягивая спираль глушения, он и сам кричал её имя так громко, что казалось, каждый, кто мало-мальски понимал речь, знал, что происходило в ту ночь. Они были вместе сто лет? Тысячу? Элиан не помнил. Разве что он сам понял, что горюет, ведь цели не было. Ночи страсти, любви, вечных ссор и долгих, приятных примирений, не приводили к тому, что на свет появился бы сын «Мертвеца». В какой-то момент Элиан отчаялся и понял, что не хотел бы называть сына «Наследником мёртвого». У мёртвых нет наследия. Не может быть любви. Мертвецам это не нужно. Сибилла же потомства не хотела. Отговаривалась тем, что таких как они вселенной больше не нужно. Но Элиан горевал вместе с ней: он хотел сына, которого бы воспитал так, чтобы он никогда не страдал и не знал ужаса войны. Сибилла же до боли в груди так же хотела родить дочку и дать ей спокойную, мирную жизнь, и чтобы дочка никогда не облачалась в боевой скафандр, а только в платье ярко-алого цвета. Но мертвец не мог дать ей этого. Элиан-Ран не мог подарить жизнь. Лишь иллюзию, которой он был сам.***
Хранительница пришла к нему через двести лет. Вроде бы столько прошло с того дня, как Элиан и Сибилла расстались хорошими друзьями. Взаправду друзьями, что время от времени находили в себе силы вновь сойтись у топить в друг друге горя, унося его поцелуем и вновь возвращая на утро пустым взглядом. Он уже не служил никому. Жил от года к году, менял дома, планеты, сектора. Пробовал всё, что могло бы вызвать эмоции, но зачастую покидал, когда даровал людям радость, забирал горе или же помогал вернуть хоть какое-то ощущение после пережитых ужасов. — Ты знаешь, кто я. — Сказала Хранительница, удившись тому, что Элиан обнял её при встрече, как родную. — Знаю. — Хохотнул Элиан, приглашая её впить хорошего вина. — Ты ждал меня? — Спрашивала Хранительница, когда Элиан пытался возжечь в ней страсть. — Потому что ты искала меня, Дитя Порядка. — Отвечала Элиан-Ран, пожимая плечами, когда одним своим взглядом Хранительница заставляла его любить себя. — Ты ищешь покой. Для себя и для них. Элиан-Ран поднял голову с её колен. Впервые за много-много лет в них мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее интерес. — Вуаль, не так ли? — Он продолжал соревноваться с ней в силе, прекрасно зная, что он проиграет той, что носит такую колоссальную силу и такой необъятное горе, которое он пытался забрать. Хранительница кивнула, улыбаясь и расчёсывая его волосы, как когда-то делала его мать. Вуаль. Граница. Жертва. Он станет частью механизма, который регулирует перерождение душ. Он сможет наблюдать за каждой эмоцией, за каждым решением — не рядом, но в бесконечной мембране, направляя каждого своего ученика, имена которых он за столько лет уже забыл — Я буду вечно чувствовать их? — Спросил Элиан. — Да. Ты будешь знать, что они существуют. Всегда. До скончания времён. — Отвечала Хранительница, прижимая плачущего Элиана к своей груди. — Это всё, что от меня требуется? — Спросил он сквозь слёзы. — Лишь малая часть. Но это всё, что ты можешь дать. Элиан-Ран молчал не очень долго. — Веди. — Только и ответил он.***
Мертвец, к своему сожалению, не умер. Элиан стал принципом. Каждый раз, когда псионик умирает и его душа отправляется на Лазурный Берег в поисках перерождения, она проходит сквозь мембрану, на одно мгновение, становясь её частью. Это Элиан-Ран проверяет, сколько горя и радости испытала душа за все свои жизни. Он ни разу не позволял душе уйти в новую жизнь с прошлым опытом. Не позволял горю преследовать души, отсекал их от радости, обновлёнными отпуская их в новое плавание, лишая их имени мертвецов. Его синий дым стал спиралями тысяч новорождённых галактик и последним огнём погибающих созвездий. Он остался наедине с Пустотой — но теперь это никто после него не был один. Элиан дал форму Вуали, разметил границы, нарисовал спиралью порог между жизнью и смертью. Он хотел покоя, хотел сам разбираться в своих чувствах. Вуаль дала ему на это вечность. Бесконечную, до боли в сердце невыносимую жажду увидеть тех, кого он когда-то знал и чьи эмоции глушил, возжигал Это не покой, о котором он никогда не зал. Но это было достаточно.
